Читаем Мадемуазель Шанель полностью

Я так и не поправилась. Я знала, что никогда теперь не поправлюсь, время не то. Каждая утрата, каждая смерть, каждый уход, каждое предательство с самого моего детства — все это всплыло на поверхность, освободилось от покровов лжи и вымыслов. Превратилось в открытую рану. Она зияла у меня в сердце, которое постепенно затвердевало как камень.

Вернувшись в Париж осенью, я ощущала себя уже совсем другим человеком. Заранее продиктовала по телефону своим premières названия моделей, которые должны войти в последнюю коллекцию, совершенно уже не заботясь, потрясут они публику или нет. Впрочем, получилось как всегда: несчастья давали мне новый творческий заряд, и вечерние платья без рукава из небесно-голубого ламе стали сенсацией. Сотрудники сразу заметили во мне перемену. Они всячески демонстрировали чуткость и уважение, были предупредительны — это бросалось в глаза. Но я была уже совсем не та: после гибели Боя я долго ходила потерянная, окутанная густым облаком сигаретного дыма. Теперь жестокости мира я противопоставила собственную жестокость, бессердечие стало моим щитом, я беспощадно отбрасывала все, что не служило моей цели, моему делу, только оно должно было выжить во что бы то ни стало.

Бог оставил меня, Он или другое безжалостное божество, что правит нашими судьбами.

Только я одна себя никогда не оставлю.

* * *

Тем временем, на радость жадной до сенсаций прессе, разгоралась моя битва со Скьяпарелли. Те последние перед катастрофой годы быстро проносились мимо, не представляя миру моды ничего, кроме эскапистского возвращения к человеческим слабостям и причудам: удлиненные юбки, вечерние наряды, украшенные бисером и перьями. Вечера и ночи манили вечеринками с морем шампанского под китайскими фонариками, с качающимися полами, под которыми прячутся крохотные пружинки, чтобы веселее было танцевать. Я атаковала Скьяпарелли всем имеющимся в моем арсенале оружием. Она стала еще более экстравагантной и поверхностной в своих идеях: черные перчатки с ногтями из красного атласа, синие легинсы под просвечивающими платьями с оборками. Всему этому я противопоставила элегантность, хотя и сама не устояла, поддалась поголовному увлечению подкладными плечами и бледной роскошью атласа. Я разоблачала Скьяпарелли в интервью, называя ее футуристкой, которой нечего сказать о будущем, а ее изделия — обманом зрения. Она тоже не лезла за словом в карман. «Шанель продемонстрировала новый морской свитер и короткую юбку, но я взяла ее свитер, изменила силуэт, и — voila! — Шанель на лопатках!» Наши коллеги разделились на два лагеря. Журнал «Time» поместил фотографию Скьяпарелли на обложке и объявил ее «новым гением моды». Журнал «Harper’s Bazaar» провозглашал: «Шанель остается столпом моды, демонстрируя квинтэссенцию строгой сдержанности в нашем расхристанном мире». Журналы радовались нашему соперничеству, издатели потирали руки: тиражи росли не по дням, а по часам. Они, в отличие от меня, не участвовали в этой борьбе за свою репутацию не на жизнь, а на смерть.

На ежегодном роскошном маскараде, устроенном графом де Громоном, Скьяпарелли явилась в сари из набивной ткани с рыбами и в высоком, а-ля маркиза де Помпадур, парике, увешанном побрякушками в форме каких-то земноводных тварей. Я еще ни разу не видела ее так близко и сразу отметила длинное лицо и воловьи глаза. Под ручку с ней стоял не кто-нибудь, а сам Сальвадор Дали, усатый испанский художник, а рядом его русская жена Гала; она хмурила брови и бросала по сторонам недобрые взгляды.

Я с головы до ног была одета в белый шелк. Загорелая во время отдыха на Ривьере. Волосы мягкими волнами обрамляли лицо, на шее, как всегда, нитка жемчуга. Я подошла к ним, чтобы познакомиться. Скьяпа, как звали ее друзья, казалось, была озадачена. Дали пробормотал: «Какая честь, у меня нет слов». Да и бог с ним, я улыбалась только Скьяпе.

— Давайте докажем всем, что нам ни к чему ссориться на людях? — предложила я и пригласила ее на танец.

Как и всякая эксгибиционистка, она была рада-радешенька. Балы, которые давали Громоны, славились либеральностью, мужчины приходили в нарядах Марии-Антуанетты, а женщины выряжались Гитлером, даже усики такие же наклеивали. Скьяпа с восторгом приняла мой вызов, и я повела ее в танце по заполненному народом танцполу, подвигаясь все ближе к горевшим по углам восковым свечкам. Ее застывшая улыбка была обращена не ко мне, а к толпе, загипнотизированной нашим танцем.

И пламя свечи лизнуло край ее сари. Я ахнула и отпрыгнула в сторону. Взволнованные гости окружили Скьяпарелли толпой и принялись поливать содовой, пока ее наряд не промок насквозь, превратившись в тряпку. По щекам Скьяпарелли растекалась черная тушь, а сама она только злобно сверкала на меня взглядом сквозь отклеившиеся искусственные ресницы.

— Теперь вы навсегда запомните, — проговорила я тихо, так чтобы слышала только она, — что и малым можно достигнуть многого.