— И еще мне нужен шофер, — сказала я, — если, конечно, это возможно. Заплачу, сколько скажете. И вот что… пришлите, пожалуйста, горничную, пусть поможет собрать вещи.

Он откланялся и ушел, а я, все еще не придя в себя, окинула взглядом свой номер. Меня словно парализовало, я не могла решить, что делать дальше. Я была в одной пижаме, босиком, кулаки сжимались и разжимались сами собой, совершенно растерянная, как и в тот день, когда мы добрались до ворот Обазина.

Явилась возбужденная горничная, и я попросила ее упаковать чемоданы. Завернула часы Боя в носовой платок, опустила их в карман пальто и вышла из номера. На лестницах уже было полно обезумевших, спасающихся бегством постояльцев, все спешили к узенькому проходу, соединяющему бар с черным ходом на улицу Камбон.

Издалека, нагоняя на душу тоску, доносились сотрясающие июньский воздух завывания противовоздушных сирен, установленных на Эйфелевой башне. Возле ателье улица оставалась зловеще пустынной, и вместе с тем казалось, что это обычное раннее утро, когда люди еще сидят дома, варят кофе, зевают и щурятся, вспоминая прошедшую развеселую ночку.

В ателье я нашла Элен и мою верную première, мадам Обер, единственных, кого я оставила из всего персонала. В черных форменных шапочках и костюмах, они стояли за прилавком по стойке «смирно». Обе смотрели на меня, лица растерянные, оцепеневшие; должно быть, вот так выглядела и я, когда стояла в номере отеля.

— Ну и что вы здесь делаете? — рявкнула я. — Ждете, как дуры, покупателей? Разве вы ничего не слышали? Немцы вошли в город. Шевелитесь, надо срочно закрывать ателье. Флаконы с духами и украшения, — я махнула рукой на витрины, — тащите наверх, в квартиру.

Я отправилась на третий этаж и, на ходу достав ключи, отомкнула двойные зеркальные двери. Вот они раскрылись, и перед моим взором предстал безмятежный оазис, где словно застыло время, тогда как в моей голове нарастал беспорядочный грохот и лязг; я на минуту замерла на месте.

Наконец, словно опасаясь разрушить хрупкие чары, я медленно двинулась по коридору, заставленному коромандельскими ширмами, на лакированных поверхностях которых были изображены дамы в развевающихся на ветру кимоно, восседающие на цаплях, а над курящимися вулканами плыли прозрачные облака, маня к себе, заставляя остановиться, задержаться и с восхищением полюбоваться этой чудесной картиной, не тронутой временем. Два арапа, которые мне достались от Миси и с которыми я так и не смогла расстаться, казалось, приглашали меня пройти внутрь, и толстый бежевый ковер гасил цокот моих каблучков. Я оглядела свой салон с зеркальными стенами, с его калейдоскопическим нагромождением предметов. Сквозь открытые двери столовой со сводчатым потолком я видела гостиную, где стояло еще несколько ширм, самых изысканных и древних, доставшихся мне от Боя; они тускло мерцали в патине золота и багреца, словно языки пламени на фоне сдержанных тонов меблировки и книжных полок от пола до потолка, плотно уставленных книгами в кожаных переплетах.

Сквозь окна сочился мягкий сероватый свет. Я подошла к шведскому бюро с выдвижной крышкой и замерла. Взгляд скользнул по висевшей над столом небольшой картине в золоченой раме, где был изображен лев, потом по черепаховому вееру с инкрустацией из переливающихся перламутровых звезд, небрежно брошенному рядом с пачкой тисненой почтовой бумаги кремового цвета.

Я погладила веер, и тут мне пришла в голову поразительно ясная мысль: как все-таки призрачна, как невероятно скоротечна наша жизнь. Увижу ли я когда-нибудь еще эти дорогие моему сердцу предметы? И когда я снова вернусь сюда, если вообще вернусь, в это гнездо, так долго служившее мне поддержкой и опорой в жизни?

— Мадемуазель…

Сдавленно охнув от неожиданности, я повернулась и увидела на пороге Элен и Люси, нагруженных коробками, куда они уложили флаконы с духами и ювелирные украшения.

— Куда это поставить?

Наконец я обрела дар речи, хотя голос звучал довольно хрипло:

— Под обеденный стол. Когда все закончите, опустите шторы и закройте ставни. А сами идите домой. Здесь больше делать нечего.

Люси сразу ушла, а Элен нерешительно продолжала стоять в дверях.

— А вы останетесь? — прошептала она.

Я покачала головой и снова бросила взгляд на веер:

— Нет. Мне здесь тоже нечего делать.

Я повернулась к ней спиной и ждала, пока не услышала звук ее удаляющихся шагов. И только тогда достала из кармана часы Боя и положила в ящик стола. Это была единственная минута слабости, когда я позволила себе грустить о потерянном. Я быстро взяла себя в руки, вышла на улицу Камбон, закрыла двери на все замки и поспешила обратно в «Риц», чтобы окончательно подготовиться к бегству.

Назад я ни разу не обернулась.

8