И Наум рассказал про Николая Моничева, вышедшего на него через Шмерко и пытавшегося заручиться его поддержкой. Моничев рассказал жалостливую историю о том, что у начальника ОБЭП Иосифа Григорьевича Давиденко неуемный аппетит и дань, выплачиваемая ему, растет от месяца к месяцу, и стала просто невыносимой. Тяжелые поборы подрывают бизнес, не дают развиваться. Поэтому Моничев ищет нового покровителя – более разумного, заинтересованного в долгосрочном сотрудничестве, а не в сиюминутных сверхдоходах. Наум поддержал разговор, чтобы побольше выпытать. Моничев предлагал инсценировать банкротство и таким образом избавиться от назойливой опеки начальника ОБЭП, а затем через подставных лиц учредить новые предприятия – уже подконтрольные Науму Малленкродту, который имел достаточное влияние и сам по себе был «крышей».

Наума мучили угрызения совести – он и так поразбойничал в угодьях своего друга – поэтому отвелся, сказав, что Давиденко уже застолбил за собой эти темы, всем в городе это отлично известно, конкретная личность Моничева уже не принимается в расчет, и если его фирмы разорятся, то им тут же найдут замену. И эта замена опять же будет подконтрольна Иосифу Григорьевичу Давиденко.

Моничеву было ужасно обидно, что так глупо высунулся, и он принялся уговаривать Наума и, потеряв контроль, зашёл так далеко, что предложил сумму ежемесячного платежа, превышающую ту, что платил Иосифу Григорьевичу. Из чего Наум сделал вывод, что дело тут не в деньгах, а в какой-то личной неприязни. Тем более нужно отказаться от такого клиента, который сегодня предает одного, а завтра предаст тебя. В своих уговорах и посулах Моничев вошёл в раж, и Науму пришлось чуть ли не силой выставлять его из кабинета.

Греясь на калифорнийском солнышке, Наум не знал, что Моничев не инсценировал, а реально обанкротил свои фирмы, опрокинул многих серьезных людей, ни с кем не поделился, поэтому ищут его реально, а не понарошку, и его уголовные дела никто не думает волокитить.

Иосиф Григорьевич не стал указывать на эту неинформированность – рассказывая о своих неудачах, расписываясь в собственном бессилии (подняли все связи, задействовали столько служб, а Моничева никак не найти), неизбежно привлекаешь к себе бэд-карму. Потянутся новые проблемы, а это совершенно ни к чему.

Но Иосиф Григорьевич еще не избавился от своего гнева, на душе было так паршиво, что он выругался – но не по Моничеву, а по Шмерко, которого, как еремеевскую креатуру, стоило опустить в 97 году, а его, наоборот, приподняли, а сейчас он даже выбился в вице-губернаторы. И вот теперь, за всё, что ему сделали, этот пиндос плетёт интриги.

– Моничев пообещал устроить к себе на работу Дениса Еремеева – хорошая должность, перспективы, и так далее, – объяснил Наум.

– Половине города он пытается навязать своего крестника, но почему-то никто не торопится его трудоустраивать, несмотря на влиятельного крёстного.

Дующий с океана ветер теребил поверхность воды, вспахивал её и гнал борозды впереди себя, прямо на берег, где неугомонный бег волны, наконец, разбивался о камни. А ветер легко взмывал ввысь через лес и горы и продолжал беспрепятственно свой полёт вглубь континента.

– Желал бы я сейчас подняться на воздух, как Хромой Бес, посмотреть, что творится в мире, повидать того, кого давно не видел, – неожиданно для самого себя произнёс Иосиф Григорьевич.

– Кого-то ищешь?

Как бы неприятно это ни было, но Иосиф Григорьевич признался в том, как промахнулся с Моничевым. Прожженый человековед не разглядел подлую сущность своего подопечного, хотя тот наглядно её продемонстрировал: предал Артура Ансимова, друга, сделавшего ему всё – карьеру, бизнес, положение в обществе.

– Он тебя просто охмурил, – попытался успокоить Наум, – знаешь, как бывает, умом понимаешь, а делаешь всё наоборот.

И дал совет: успокоиться, не принимать скоропалительных решений, и на время отложить поиски. Вернее, пусть следственные органы выполняют свою работу, а ему, старому седому полковнику, не стоит забивать этим голову. Пока. А в нужное время решение само придёт.

Они встали на якорь в пятидесяти метрах от берега. Рэнди подал лобстеров, зажаренных на противене, и удалился в камбуз. Аромат нежного мяса смешивался с запахом солёного моря, слух улавливал крики чаек и плеск волн, бьющихся о борт. Через правильные промежутки времени все звуки тонули в гуле прибоя – мощные океанские валы несли свои пенящиеся гребни вверх по отмели, чтобы разбить их вдребезги о прибрежную гальку. Воздух наполнялся стуком, звоном и шуршанием миллионов блестящих камешков, затем волна отступала, и всё стихало, пока океан набирал силы для нового натиска на упорный берег.

«Обман – как дельфин: с виду невинный, а зубы – пила, – подумал Иосиф Григорьевич. – В случае Моничева – сравнение уместное. Такой же предсказуемый, и, можно не сомневаться, что где-нибудь сам засыпется на собственном же дерьме».

Глава 92