– Ты тащилась, сучка, тащилась, как он тебя лапал!

Она, как могла, попросила вести себя приличнее:

– Сиди на жопе ровно, моя маленькая ручная обезьянка!

И на ухо прошептала ему, что он её «достаточно заибнотизировал» и она с удовольствием сделает всё то же самое, но наедине. Это подействовало, и его движения стали менее вызывающими.

Все попытки завладеть ею заканчивались поражением. Таня твердила, что пока не готова, им надо больше узнать друг друга, чтобы решиться на этот шаг; и вообще она неопытна и «нулит по мальчегам». И что он подумает о ней, если она, как шалашовка, полезет к нему в штаны, едва познакомившись!? Он покорно соглашался с такими доводами, но ему было неудобно перед друзьями, что зацепил беспонтовую кобылу. Им-то он давно похвастался, что в первый же день оприходовал Таню, и теперь она «строчит такие минеты, закачаешься, а подружка её Лена ползает вокруг и просит оставить ей немножко». И ему нужно было создать видимость того, что он не лох, и всё рассказанное – правда.

У него зазвонил мобильный телефон, и, несмотря на громкую музыку, Тане со своего места был хорошо слышен весь разговор. Звонила девушка и предлагала встретиться, а Никита грубо ответил: «Мы теперь с тобой по телефону будем встречаться!»

Для Тани это был удобный повод, чтобы соскочить с его коленей, сесть на стул, и устроить сцену ревности. Никита не особенно и оправдывался, бравируя перед друзьями, какой он востребованный. На самом деле он давно не виделся с подругой, которая только что звонила ему. Раньше он её потрахивал, да и сейчас бы не отказался, просто денег не хватало сразу на двух девушек, и он предпочёл обхаживать ту, с которой ещё не был.

Хотя Таня и сделала ему немало авансов, вечер снова закончился не в его пользу. Никите запомнилась фраза «сделаю наедине», и он уяснил, что для полного счастья всего лишь нужна квартира. Таня, если раньше и побаивалась его, теперь поняла, что может крутить им, сколько хочет. И перед ней встал вопрос: «А нужно ли…»

Глава 93

Полуденное солнце метало свои жгучие белые стрелы. В небе – ни облачка, в воздухе – ни дуновения. Вся земля была погружена в глубокий покой, только солнце в небе свершало свой пламенный путь. Короткие тени тяжело и недвижно лежали у подножия вязов на Страстном бульваре.

Заплатив в юридической фирме за учреждение нового ООО, Андрей направился на Большую Дмитровку в любимую кофейню – «Coffee-in».

Уже несколько казанских клиентов, с которыми познакомили Галишникова с Галимулиной, говорили эти глупости: «Почему волгоградская фирма, нам до Москвы ближе». Типичный провинциальный идиотизм. А Василий рассказывал, что многие москвичи ездят в провинцию красить и ремонтировать машины, лечить зубы, и даже покупать шмотки – там гораздо дешевле. А провинциалы едут за этим в Москву – чтобы потом хвастаться, как промотали деньги.

И Андрей решил учредить в Москве фирму, чтобы показывать таким клиентам московский ИНН, и купил мобильный телефон с прямым московским номером, чтобы писать этот номер на визитках и фирменных бланках.

– Пусть звонют из своих деревень мне в Московию, а я буду принимать их звонки в соседней деревне.

В кафе нагнетал смурь какой-то похоронный джаз – неспешная, как поток гудрона, и весьма уютная музыка. Роль мелодических инкрустаций выполняли скорбные рулады саксофона и хрустальные аккорды пианино.

Мебель – столы, буфет, стойка, и венские стулья – была «потерта под старину», пространство между окнами набито всяким хламом – старыми подранными книгами, радиолами, баянами, статуэтками с отбитыми частями. В углу стояло старинное пианино, очень похожее с виду на гроб.

Не нужно обладать особой эрудицией, чтобы дорисовать в уме весь ряд образов в духе фильмов «нуар», включая одинокую ночь, переполненную пепельницу и мудрый прищур обреченного героя.

Андрей считал себя ценителем менее очевидных смыслов, но не всегда любимые места выбирают. В Москве его тянуло на Тверскую, в Петербурге – на Исаакиевскую площадь, на улицы Большую Морскую и Малую Морскую. В Казани – на улицу Баумана. В Будапеште – на улицу Ваци. Вспомнились слова Кати.

«Приезжаешь в один край, удивляющий свое суровой красотой; приезжаешь в другой, поражающий своим мягким климатом и живописными пейзажами; и в каждом месте оставляешь частицу своего сердца; оказываешься в третьем…»

И он подумал, что если бы не произошло то, что произошло, и если бы Катя была сейчас с ним, то он был бы совершенно другим. Он и раньше не очень-то воспринимал людей, теперь же они стали казаться какой-то неодушевленной биомассой. Не было больше прекрасных образов, не было благородных мыслей, изящного вкуса, ничего человеческого. Одна химия и физиология.

«Вот только Быстровы и Ансимовы… – подумал он. – Интересно, примут они меня в свою семью, а если примут, долго я там продержусь? Или меня продержат».