Читаем M&D полностью

Вокруг него завертелось с невыносимой быстротой, как в огромном кольце, скалы, кусты, и уступы, и наконец, через бесконечно долгое время, во влажном воздухе, на камнях над озером раздался хруст его рухнувшего тела. В течение ещё одного мгновения он жил в нестройном хаосе воспоминаний, ощущений, звуков и видений. Перед его глазами стояло неудержимо исчезающее зрительное изображение провала, каменной колыбели, тёмных вод, заполнявших дно седловины. Он слышал Катин голос. «Да, солнце, наконец…» – говорила она. Ещё был взгляд её полузакрытых глаз, устремлённый в неведомую даль, словно не стало каменных стен, словно взгляд изумрудных глаз-озёр превратил их в прозрачный хрусталь. Андрей почувствовал, как теплый луч, прорвавшись сквозь ледяные кристаллы потухших Катиных глаз, коснулся его. Потом всё пропало, и не осталось ничего.

Таково было его воспоминание о смерти, после которой непостижимым образом он продолжал существовать, если предположить, что он всё-таки остался самим собой. До этого ему много раз, как большинству людей, снилось, что он откуда-то падает, и каждый раз он просыпался во время падения. Но в течение этого спуска со скалы – и тогда, когда он слышал Катин голос, и тогда, когда видел её отражение на камне – у него было сознание, что он не спит. Следовало допустить, что в этой отчетливой и, собственно, прозаической катастрофе существовало чьё-то двойное присутствие, свидетеля и участника. Эта двойственность, впрочем, едва намечалась и иногда переставала быть уловимой. И вот, вернувшись из небытия, он вновь почувствовал себя в том мире, где до сих пор вёл такое условное существование, не потому, чтобы этот мир вдруг внезапно изменился, а оттого, что Андрей не знал, что же именно в нагромождении воспоминаний, беспричинных тревог, противоречивых ощущений, запахов, чувств и видений, определяет очертания его собственного бытия, что принадлежит ему и что другим и в чём призрачный смысл того меняющегося соединения разных элементов, нелепая совокупность которых теоретически составляла его, дав ему имя, фамилию, национальность, год и место рождения и его биографию, то есть долгую смену провалов, катастроф, и превращений. Ему казалось, что он медленно возникает опять здесь, куда как будто бы не должен был вернуться, – забыв всё, что было до сих пор. Но это не было потерей памяти в буквальном смысле слова: он только непоправимо забыл, что именно следует считать важным и что незначительным.

Он чувствовал теперь во всех обстоятельствах необыкновенную призрачность своей собственной жизни, многослойную и непременную, независимо от того, касалось ли это проектов и предположений или непосредственных материальных условий существования, которые могли совершенно измениться на расстоянии нескольких дней или нескольких часов. Это состояние, впрочем, он знал и раньше – и это было одной из вещей, которые он не забыл. Мир состоял из вещей и ощущений, которые Андрей узнавал, – так, как если бы он когда-то давным-давно уже испытал их и теперь они возвращались к нему точно из потерявшегося во времени сна. Это было даже в тех случаях, когда ему приходилось сталкиваться с ними уже, наверное, впервые в жизни. Выходило так, словно в огромном и хаотическом сочетании самых разнообразных вещей он почти ощупью искал тот путь, которым некогда прошёл, неизвестно как и когда. Может быть, поэтому большинство событий оставляло его совершенно равнодушным и лишь некоторые редкие минуты, заключавшие в себе то или иное совпадение и казавшиеся ему такими, с необыкновенной силой останавливали его внимание. Ему было бы трудно определить, чем именно они отличались от других – каким-то одним необъяснимым оттенком, какой-то случайной, но очевидной для него замечательностью. Лишь иногда они касались непосредственно его собственной судьбы или его личных интересов, чаще всего это были непонятно как возникающие видения. Уже раньше в его жизни бывало, что он годами как-то явно не принадлежал самому себе и принимал лишь внешнее и незначительное участие в том, что с ним происходило: он был совершенно равнодушен ко всему, что его окружало, хотя это были бурные события, иногда заключавшие в себе смертельную опасность. Но он знал о ней только теоретически и не мог проникнуться её настоящим пониманием, которое, вероятно, вызвало бы ужас в его душе и заставило бы жить иначе, чем он жил. Ему нередко казалось, – когда он оставался один и ему никто не мешал погружаться в бесконечную последовательность неясных ощущений, видений, и мыслей, – что ему не хватает сил ещё для одного последнего усилия, чтобы сразу, в одном огромном и отчетливом представлении найти себя и вдруг постигнуть наконец скрытый смысл всей его судьбы, которая до сих пор проходила в его памяти как случайная смена случайных событий. Но ему никогда не удавалось этого сделать и даже никогда не удавалось понять, почему тот или иной факт, не имеющий к нему никакого, казалось бы, отношения, вдруг приобретал для него столь же непонятную, сколь очевидную важность.