Читаем Лживый век полностью

Появление православного сталинизма в качестве умонастроения, распространившегося среди различных социальных групп, стало возможным вследствие многих причин, но в первую очередь, вследствие разрыва традиций в середине XX века пастырского окормления. Если посмотреть на список епископов сергианской церкви, сложившейся в 40-е годы минувшего столетия, то в том списке крайне редко встречаются фамилии, говорящие о преемстве поколений среди клира. Где-то там, на Соловках и на Колыме, в приобских топях и воркутинских шахтах лежат, зачастую не погребенные, а сваленные в кучу как мусор останки Преображенских и Успенских, Гефсиманских и Вифлеемских, Боголюбовых и Добронравовых, Виноградовых и Цветковых. А те люди, которые в годы войны стали священнодействовать в тысячах вновь открытых храмов, в силу целого ряда прискорбных обстоятельств имели довольно смутное представление о христианских догматах, об особенностях служения Слову, о Церкви как теле Христовом. Будучи облученными массированной пропагандой марксизма-ленинизма, будучи ранеными или покалеченными в боях с фашистами они искали в религии утешения и старались, как могли, утешить прихожан, постоянно помня о том, что исполняют государственно важное дело — посильно участвуют в борьбе со всевозможными недругами и откровенными врагами советского строя. Они были всецело сосредоточены на проведении обрядов и ритуалов, но не могли открывать прихожанам в проповедях правду своего сердца, если бы того и сильно желали. В обратном случае, незамедлительно бы сами оказались в разряде «врагов народа». Иерей в советском государстве был заведующим храмом, а не поводырем для паствы, ищущей путей к религиозно-этическому идеалу. Сила апостолов, евангелистов, Отцов Церкви, а также их последователей состояла в том, что они проповедью, своими свидетельствами о чудесах Спасителя, своим жертвенным служением религиозно-этическому идеалу могли просветлять души людей и оберегать от пагубной (греховной) жизни. Обаяние и притягательность храма в советский период для обывателей заключалась в том, что храм остался единственным место, где растерянный, обобранный невзгодами, раздавленный произволом властей человек мог пожаловаться на свою горькую долю, мог вволю поплакать, мог утешиться мыслью, взирая на образа: мол, не одному ему выпали такие страдания, и в прежние эпохи праведники и Божьи угодники претерпевали гонения, издевательства и жестокие казни. Но пускаться в откровения перед священниками было чревато драматичными последствиями: образа же в связях с «компетентными органами» замечены не были.

Вместе со стремительным увеличением численности клира в годы перестройки, неофиты несли в епархии свои протестные настроения, коими напитались еще в качестве мирян, или, точнее, в качестве граждан деградирующего советского общества. И эти настроения встречали сочувственный отклик у епископов и архимандритов, хорошо помнивших «духовных чад» патриарха Сергия и его прямых последователей.

Вновь, как и в годы Великой Отечественной войны, определенные реплики или здравицы, произнесенные Сталиным, начали приобретать для людей, болезненно переживавших утрату привычного образа жизни, свойства религиозных догматов. Одним из таких догматов стал тост в честь русского народа-победителя в войне, который вождь произнес на банкете, приуроченном к окончательному разгрому Третьего Рейха. За три десятилетия пребывания на вершине власти в советском государстве Сталиным было произнесено великое множество тостов. Еще до войны он предлагал выпить за здоровье и предстоящие творческие успехи молодого и многообещающего придворного шута Аркадия Райкина и все присутствующие на банкете вставали и пили. Или с бокалом вина в руке (после подписания Молотовым и Риббентропом пресловутого Пакта о ненападении) Отец народов выражал уверенность, что Германию, ведомую энергичным фюрером, ждут хорошие времена и замечательные успехи. Люди, ткущие современный миф о Сталине, очень избирательны, касаясь событий, поступков, связанных со своим кумиром. Но если внимательнее присмотреться к этому мифологизированному образу, то нетрудно убедиться в его беспримесном одиночестве.