— Как ты мог, Магог! — продолжала неистовствовать седовласая голова.

— Главное, Гог, ты проспорил! — отвечал ему голова лысая. — Главное — результат.

Внезапное замедление, сдвиг, — и… тут неожиданно Гог зевнул. Он зевнул так широко, что рот его вдруг стал огромной пастью. Такой огромной, что в ней вполне могла поместиться человечья голова. Димон-А уже ясно представлял себе, чья, — и в ужасе отшатнулся. Но в пасть попала не его голова, а лысая голова Магога.

Пытаясь вырваться, Магог принялся дёргаться и выгибать спину. А поскольку ног у него не было, а было одно на двоих змеиное туловище, то вскоре это выгибание привело к тому, что змея приняла форму обруча. От сильного напряжения она переливалась всеми цветами радуги: от бело-сине-красного до жёлто-голубого.

С ужасом наблюдал Димон-А, как седовласая голова Гога не только не выпускала лысую голову Магога, но даже заглатывала её в себя всё глубже и глубже. При этом змеиный обруч засветился вдруг исключительно красным светом. Его сияние было настолько ярким, что Димону-А пришлось невольно прикрыть глаза и отступить на несколько шагов.

Пожирая одну из своих голов, амфисбена покачивалась из стороны в сторону, и наконец, сдвинувшись с места, покатилась вниз по дороге, как брошенное с горы огненное колесо. На повороте, как раз на середине Змеиного спуска, она вдруг остановилась и, словно задумавшись, некоторое время стояла, не падая. Затем змеиный обруч неожиданно резко закрутился на одном месте, отчего сияние его возросло в несколько раз, после чего с огромной скоростью покатился назад в гору.

Через мгновенье сверкающая амфисбена вновь пронеслась пылающим колесом мимо изумлённого Димона-А и ничего не подозревающего О’Димона, а ещё через мгновенье исчезла из виду.

11. Порядок здесь наводим мы

Майя и Жива помчались вверх по трамплину с такой прытью, словно они понеслись не в гору, а вниз с горы. Велосипедист в чёрно-красном трико с защитным шлемом на голове с недоумением поглядел им вслед. Плечи у него были хоть и покатые, но широкие. Парень явно качался. Облегающее трико лишь подчёркивало объёмность грудной клетки и рельефность мышц.

— Чего это они? — спросил он у людей в чёрных шляпах.

— А кто их знает? — пожал плечами рыжебородый.

Убедившись, что никто их не преследуют, девушки остановились в отдалении на вершине первого горба и перевели дух.

— Ш-ш-ш. Наверно, тебя увидели и испугались, — усмехнулся чернокожий.

Нелепая шутка не понравилась байкеру. Чем-то они показались ему подозрительными. Тем не менее, перед тем, как встать на педали и двинуться дальше, он осведомился у рыжебородого:

— А вы, случайно, тут девочку одну… не видели?

— В белом платье? — уточнил тот и неожиданно ответил, — видели!

— Где? — обрадовался велосипедист.

— Вон там, — показал ему чернокожий. — В самом низу, возле высохшего озера.

Илья Муромский встал на педали и помчался в указанном направлении.

— Дэн! — укоризненно посмотрел на аспида Михаил. — Прекрати шипеть! Ты мне так всех людей перепугаешь!

— А ты прекрати картавить! — не остался в долгу Дэн. — Я не могу не шипеть, я тоже уже теряю облик. Мне срочно нужна человеческая плоть.

— А ты разве не ешь "эдемные" тефтельки? — удивился Михаил.

— Мне надоели уже… эти тефтели. Я хочу свежей плоти!

Спустившись к котловану, полностью заросшему сухим, полутораметровым очеретом, Муромский спешился и громко позвал:

— Зоя!

Но никто не отозвался ему. Лишь ветер неслышно колыхал сизые метёлки тростника, сплошной стеной поднявшегося на месте высохшего озера, и гнал волны поверху, создавая иллюзию живого водоёма.

— Зоя! — вновь позвал он и прислушался.

Ему показалось, что в зарослях тростника кто-то скрывался.

Там явно кто-то был.

— Зоя? — с вопросительной интонацией позвал он.

Ответа не последовало, но сухие стебли очерета в том месте подозрительно колыхнулись.

Бросив велосипед на землю, Илья спустился на дно котлована и пошёл в ту сторону. Мягкие метёлки на длинных жёлтых стеблях доставали ему до подбородка. Найти девушку в таких зарослях было непросто.

— Зоя, ты здесь? — спросил он.

Неожиданно где-то совсем рядом послышалось заливистое пение птицы. Это был явно соловей. Откуда он здесь? Не рано ли? Ах, да, ведь завтра ж начало мая.

Он, как зачарованный, прислушался к соловьиным руладам, изумляясь разнообразию, полноте и силе звуков. Тёхканье мгновенно сменялось посвистом, за которым следовало ульканье, курлыканье и щёлканье. Почти без перерыва мелодичные трели сменялись громкими и отрывистыми звуками. Соловей то замирал, то откидывал новые неожиданные коленца. Понять же, где он находился, было невозможно: пение лилось то сверху, то снизу, то спереди, то сзади.