Читаем Лучезарный след полностью

В обеденный перерыв, в столовой, за мой столик подсела Златка. У лекарского отделения не бывает занятий в главном корпусе. Имеются свои несколько зданий на Крутоярской улице. Там рядом и лечебница, где учащиеся мертвецкую посещают и по палатам ходят, добрых людей осматривая. Только вот Златка никогда в своём корпусе не обедает. Говорит, что испытывает потребность пройтись по улице между занятиями, подышать воздухом. Ей тяжело долго находиться на одном месте. Особенно, когда приходится много сидеть. К тому же у них кормят невкусно.

– Ты Дельца видела? – Златка часто обходится без приветствий и пожеланий благого аппетита. – Он назло мне это сделал.

Я пожала плечами:

– А по-моему, хорошо.

– Да ты сама поступать в Академию почти лысая приезжала. Я помню. А Делец знает, что мне люди с волосами нравятся.

Если бы Златка не цеплялась к Ратмиру по любому поводу, они б в своё время не расстались. Всё-таки зря снова начали.

– Радикальная стрижка – хороший старт после неудачного финиша. Есть в лысине что-то… Вот от заклятия избавлюсь и снова наголо обреюсь. Вроде как жизнь заново.

– Волосы – хранилище личной истории. Память, – Златка запустила вилку в свекольный салат.

– Ты в это веришь?

– Не знаю. Моя мама верит.

– Злата, я по ночам скачу на козьих ногах. К чему мне такая память?

Она скорчила недоумённую мину. Потом скосила глаза под стол.

– О! Я смотрю, у тебя джинсы новые.

– Не спрашивай, где взяла. Очень далеко. И там больше нет.

Златка скорчила рожу, обозначающую: «Да подумаешь!»

Когда я нагло, прямо на глазах преподавателя, драпала с последней пары, то столкнулась на ступеньках крыльца с Любавой.

– Добряна, мне так жаль. Лишь сегодня узнала, что ты тоже под заклятием оказалась. Я-то, дурочка, думала, что мне больше всех досталось.

– Больше всех досталось Славомиру.

– Да. Так, конечно.

Спасибо вам, языкастые молотилки Академии! Любава оставалась единственным человеком из моего ближайшего и не очень окружения, кто пребывал в неведении. Меня устраивало существующее положение вещей.

А дома рефлексировала Лучезара:

– Я такая несчастная! Почему никому меня не жаль? Всё в жизни наперекосяк. Всё неправильно и глупо. Я не удалась и не сложилась. Всё не та-а-ак!

Она вытирала слёзы моим платком.

– Верещагина, – я решила оставаться твёрдой, хотя и понимала соседку. Сама время от времени впадаю в такие состояния. Иногда так хочется почувствовать поддержку. Хочется, чтобы кто-то объяснил, какая я на самом деле красивая и умная, и пообещал, что всё обязательно сбудется. И чтобы сбылось! – сейчас не до тебя, поверь. Я боюсь проиграть. А ты распускай нюни погромче. Со всех сторон быстренько сбегутся желающие успокоить, подставить плечо и подушку. А потом ты заживёшь долго и счастливо, однако не здесь.

– Ты никогда меня не любила, – поток слёз. – Меня никто не любит. Парням я не нравлюсь. Подруги разбегаются. Сёстры предают. Отчим говорит, что я наглая и избалованная.

– Надо полагать, заслуженно.

– А мама выбрала его, а не меня.

– Не сравнивай несравнимое.

Я полезла в шкаф, терзаемая глубинным, многовековым вопросом: что мне надеть? Стала выбирать из четырёх своих кофточек подходящую.

– Красную надень, – всхлипнула Лучезара, – внимание привлекает.

– К чему мне внимание?

– А вот я мечтаю о внимании.

Слёзы. Сопли. Нервы.

– Ты просто в четырёх стенах замучилась сидеть.

Я натянула красную кофточку. Она обтягивала меня, как обручи – бочку.

– У тебя даже талия появилась, – кисло обронила соседка.

Неправда. Талия у меня никуда и не пропадала. В самые тяжёлые для весов периоды, в том числе.

– Ну, так я в самом соку, это ж у тебя одни кости, – я осталась довольна своим отражением в зеркале. Обычно в такие моменты становлюсь довольно благожелательной, но тут не смогла удержаться от колкости. Через мгновение поспешила исправиться: – Верещагина, обыграю Гуляева, и езжай. Познавай Забытию. Ищи новые увлечения. Сидеть в одной комнате – и вправду с ума сойти можно.

В 1003 уже играли. Разминались, наверное. Я нахмурилась, увидев посторонних. Собиралась обыграть Дельца, и то от безысходности, а чужого мне не надо.

За столом, вытащенным для удобства на середину комнаты, сидели: Сивогривов, тот самый толстяк, что истязал меня на лестнице расспросами о Гуляеве (вспомнила: это же и есть Щедрин, которому Дубинин собирался запродать вычислитель. Если теория Надёжи верна, то он просто обязан легко проиграть мне все свои сбережения), и ещё призрачно худой тип, чью личность моя память никак не идентифицировала.

Пересвет полулежал на кровати и листал журнальчик со светомобилями. Ратмир любовался собой, вертелся перед зеркалом. Выглядел совсем убийственно в чёрном кожаном не то пиджаке, не то…

– Бострог, – сообщил он, увидев меня, – нравится?

Я подумала, что сей выходец из гардероба – обновка Усмаря. Его кожевенных дел семья изделия из новых, так сказать, коллекций присылает на пробу. Самому поносить, людям показать, возможно, заказ получить. Каждый сезон. Из какого труда по истории национального костюма они вытащили это название?

– Бостроги шились без рукавов, – пояснила я, – здесь же скорее кафтан.