Читаем Лондон полностью

Подумав о полных упрека глазах Иды, он печально ответил:

– Не думаю, что сохранил к ней любовь.

Мейбл нахмурилась:

– К ней? Ты имеешь в виду Иду?

– А кого же? – удивился он, вскидывая глаза.

– Да нет же, Дэвида! Мальчика. Разве ты не влюбился в мальчика, грязный старик? – И она хохотнула, словно это было смешно.

Предположение оказалось столь возмутительным и мерзким, что брат Майкл на пару секунд онемел. Затем в нем поднялась великая ярость, но прежде, чем он сумел облечь ее в слова, перед ним как будто разверзлась холодная пропасть, в которой сгинула не только волна гнева, но и неожиданно вся его жизнь: брат Майкл осознал чудовищную правду услышанного. В своей невинности он ничего не понимал.

Согнувшись от стыда и боли, он встал и покинул Мейбл, старчески зашаркав в келью.

В Боктоне к юному Дэвиду полностью вернулись силы. Он полюбил старый особняк с его широкими видами и долгие прогулки с отцом по лесам и полям. С Идой, бывшей на высоте в роли хозяйки, он читал рыцарские легенды. Наверное, часть силы передалась духами предков по линии Булла. Ему никогда не было так хорошо.

То же можно было сказать об Иде и его отце. Их явно сплотили кризис, вызванный болезнью Дэвида, и гнев Иды на несчастного брата Майкла. За обсуждением благоустройства старинного поместья, осмотром фруктового сада или обычным праздным сидением на скамье и созерцанием Уилда казалось, что они наконец впервые стали мужем и женой. О торгашеских замашках отца речь больше не заходила – разве лишь косвенно, когда Ида обещала Дэвиду жену-аристократку, и это не столько раздражало олдермена, сколько забавляло. А в мире тем летом происходило такое множество событий, что о монастыре практически забыли.

Смута, вызванная вероломным принцем Джоном, как будто сошла на нет. В июле архиепископ Руанский заключил между Джоном и Лонгчампом мир. В Англии вновь воцарился покой. И мало что был жив и здоров король-крестоносец Ричард – в августе объявили, что он женился на прекрасной принцессе. Кто мог усомниться, что она подарит ему наследника, столь нужного его верному королевству?

Однажды из Лондона прибыл Силверсливз переговорить с купцом. Дэвид прислушивался к беседе с величайшим интересом.

– Мудро ли поступил Ричард, женившись на принцессе? – спросил Булл.

– В целом – да, – ответил Силверсливз. – По-моему. Она, знаете ли, из Наварры, что сразу на юг от его родной Аквитании, и этим союзом Ричард снижает опасность атаки французского короля с того направления. Мне кажется, это сильный ход.

Дэвид был несколько озадачен. Не будучи дураком, мальчик все же любил ясность, как его саксонские предки. Человек либо друг, либо враг. Он не мог быть тем и другим.

– Но как же? – пристал он к клирику Казначейства. – Разве король Ричард и король Франции не поклялись в дружбе? Они братья по Крестовому походу.

Силверсливз грустно усмехнулся. Учитывая, что огромная империя Плантагенета угрожала Франции с западного фланга, их короли могли быть друзьями лишь временными.

– Он не навеки друг Ричарду, – ответил Пентекост.

Дэвид огорчился.

– Я умру за короля Ричарда, – просто сказал он. – А вы?

Силверсливз колебался не дольше секунды и улыбнулся:

– Разумеется. Я верный подданный короля.

Но через несколько дней, когда мальчик готовился к возвращению в Лондон, даже эта беседа истерлась из его памяти. Прибыли новости поистине замечательные – безусловное доказательство того, что в этот год Третьего крестового похода Бог посылал весть доброй надежды англичанам и их славному королю-рыцарю.

Из западного аббатства Гластонбери сообщили, что в древних его угодьях монахами найдены гробница и останки короля Артура и королевы Гвиневры. Могло ли быть явлено знамение более наглядное и чудесное?

Времени не осталось. Пентекост Силверсливз уже много лет не испытывал паники, но нынче, в полдень 5 октября, был близок к ней. В левой руке он держал срочную повестку, присланную его господином и покровителем; в правой – другой пергаментный лист. Оба документа были равно страшны. И оба порождали ужасный вопрос: на чью сторону встать? Он все еще колебался.

Кризис грянул совершенно неожиданно в середине сентября. Сессию Казначейства, назначенную на Михайлов день, пришлось переместить на пятьдесят миль по Темзе – в Оксфорд. Но Силверсливз не обрел покоя даже в этом тихом замковом городке, населенном небольшой ученой общиной.

Причиной переполоха был бастард, проблемой – то, что его сделали архиепископом Йоркским.

Конечно, королевские бастарды довольно часто становились епископами – это предоставляло им доход и некую занятость. Назначение епископом одного из многочисленных побочных сыновей короля Генриха II осталось бы незамеченным, не будь тот известным союзником Джона. Король Ричард категорически запретил ему показываться в Англии.

А потому, когда в прошлом месяце он высадился в Кенте, канцлер с полным правом потребовал от него присяги на верность. Хитрец отказался, и Лонгчамп совершил ошибку: бросил его в тюрьму.