Читаем Лондон полностью

Силверсливз был прилежен. К середине лета олдермену намекнули, что затея выгорает. И вот незадолго до Михайлова дня из Казначейства пришли чудесные новости.

– Все! – победоносно возгласил Булл своим друзьям. – Все, что мы хотели! Новое королевское налогообложение полностью отменено! Откуп снова уменьшен. Двоих шерифов предоставлено выбирать нам!

Пентекосту же он серьезно сказал:

– Лондон в долгу перед вами, мастер Силверсливз. – И добавил, к новому тревожному недоумению клирика: – Зачем Лондону поддерживать Джона, когда у нас есть такой добрый друг, как Лонгчамп?

Поэтому Силверсливзу повезло: его душевный покой не пострадал. Он не был на собрании в доме у Лондонского камня и не слышал, как предводитель, поздравив Булла, с добродушной улыбкой объявил:

– Теперь, друзья мои, наш следующий шаг очевиден – нам нужно просто ждать.

Ибо до него дошла весть, что в тот самый день король Ричард Львиное Сердце покинул наконец континент и вышел в далекое Средиземное море, отрезав себе пути к отступлению.

Мать Адама больше не слышала о своих виндзорских родственниках. Вопреки сказанному никто из них так и не прибыл в Лондон, а это означало, что денег ей не видать. Прошло больше года, известий не было, и она обещала себе отправиться туда в следующем году и разобраться. Или, может быть, позднее. Уж больно путь оказался долгим.

Когда Адаму исполнилось пять, она сказала ему:

– У твоего отца было немного земли в деревне. Нам кое-что с нее причитается.

Для малыша это не имело смысла, и он со временем напрочь о том забыл, коль скоро мать предала дело забвению.

Хворь Дэвида Булла вернулась осенью. Он стал вдруг настолько бледен, что отец всерьез обеспокоился.

– Буллы никогда не болеют, – изрек купец твердо, но мальчику лишь делалось хуже.

Испробовали все, включая травы Мейбл, и тот как будто выкарабкался – благодаря ли снадобьям или молитвам брата Майкла. Прошел декабрь. Но в январе болезнь вернулась.

После снегопада ударила лютая стужа. Улицы Лондона сковало льдом, по ним разбрасывали золу. И каждый день монах, поскрипывая тяжелыми башмаками, печально шел в дом у Сент-Мэри ле Боу. Похоже было, что травы сестры Мейбл не могли спасти пятнадцатилетнего Дэвида Булла, и даже непрошибаемый купец, покачав головой, сказал брату Майклу со слезами на глазах:

– Сдается, нашему роду пришел конец.

К исходу месяца мальчик лежал бледный как призрак, а Ида говорила ему:

– Борись, Дэвид. Не забудь, что я обещала найти тебе благородную жену. – Но брату Майклу она шепнула: – Я люблю его как родного, но между ним и смертью отныне только твои молитвы.

Монах молился изо дня в день. Не раз он заставал брата со скорбно понуренной головой, на коленях у постели больного. Дэвид то вяло бодрствовал, то спал. Уже готовый сдаться, монах ежедневно думал о крохотной толике света, еще сохранявшейся в мальчике наподобие тончайшего солнечного луча, и все свое внимание сосредоточивал на ней. «О, если бы мог я как-нибудь вывести на солнце эти бледные мощи, этот каркас, оставшийся от несчастного Дэвида, чтобы согрелся, – думал монах. – Если бы мне это удалось, он непременно вознесся бы на небеса, как ангел, или же исцелился».

Посему, коль юному Дэвиду было уготовано умереть, брату Майклу оставалось пособить лишь одним – подготовить его. Это оказалось несложно. Ибо мальчик – либо из страха смерти, либо приободренный присутствием монаха – всякий раз, когда тот присаживался рядом, порывался говорить. Он спрашивал о рае, преисподней и дьяволе. Однажды он спросил:

– Если моя душа ищет Бога, то почему она любит мир, который так далек от небес? Не значит ли это, что мною овладел дьявол?

– Не совсем, – ответил монах. – Мирские желания – вожделения королей и дворов, страсть к наживе, даже любовь женщины, – на миг он подумал об Иде, – в действительности суть лишь извращенное стремление к вещам вечным. Они являются земной иллюзией двора куда большего – двора Божьего.

– Если так, то зачем мне бояться покидать эту землю? – допытывался Дэвид.

– Незачем, если ты готов и послужил Богу, – отозвался монах.

– Мне бы в Крестовый поход, – вздохнул мальчик. – Ведь я вовсе ничего не сделал.

День спустя он спросил у Майкла о его собственной жизни. Что привело его в религиозную обитель?

– Полагаю, призвание свыше, – улыбнулся тот. – Это означало, – признался он честно, – что я больше не хотел ничего, кроме как очутиться ближе к Богу.

Но мальчик не откликнулся, вконец ослабев. Однако он цеплялся за жизнь изо дня в день. Через неделю чуть потеплело. Дэвид продолжал бороться, а его дядя – молиться.

В один прекрасный день брат Майкл безотчетно понял, что мальчик выживет. Он поделился этим с Идой, которая так растрогалась, что поцеловала его. Тем утром, возвращаясь из дома, возле собора Святого Павла монах увидел на небольшом островке травы подснежник.