Читаем Люди золота полностью

Инги сам ещё четыре дня крутил палкой. А на пятый пошёл с ней к берегу Волхова. Корабль должен был отплывать с рухлядью Гюрятиного родителя. Так что Гюрята с прихвостнями на берегу, глазеют. Их там наверняка толпа — может, вся купеческая слобода. Но Инги не боялся — его от пяток до макушки распирала едкая, колкая злоба. Он даже не позвал Лейфа с Торарином-младшим, единственных друзей в этом городе, полном людьми рабской крови. Скоро в старой крепости над Волховом вообще не останется никого из тех, кто её основал. Одни уехали — вернулись домой, перебрались в богатый Новгород или в посады поближе к Низовой земле, другие смешались с рабами, забыли язык, отказались от старых богов и старой славы. Трусы.

Ветер гнал по реке мелкую, крутобокую волну. На севере висели тучи — после полудня точно дождь начнется, и неслабый. Под сапогами чавкала грязь, плескала на голенища. Вон они, столпились у берёзки, глазеют. Вокруг крепости деревья вырубили, одну эту берёзку оставили у причалов, чтоб вешать на ветви тряпицы и резные фигурки. Жрецы нового бога в голос хулили старый обычай, обдирали ленты, ломая ветки, грозились срубить, но корабельщики — народ суеверный, со жрецами соглашались, а дерева так и не тронули.

Инги приостановился перевести дыхание — почти ведь бежал по улице, месил грязь. Вытер ладони о рубаху — вспотели, аж палка выскальзывает, — шагнул вперёд.

Заметили его издалека, смотрели с любопытством и без опаски — сколько раз уже нарывался, а вот снова лезет. Пересмеивались. Когда подошёл ближе, Гюрята — прищуристый, конопатый — харкнул сочно под ноги и процедил:

— Чего припёрся, долговязый? Снова ума набраться? А дреколье пошто принёс? Хочешь, чтоб хребтину поправили?

— Не, — хихикнул прыщавый Станя, сын дружинника, — это он мамкину игрушку принёс, чесало промеж ног, нам показать. А то нам удивительно, отчего он такой долговязый.

Все дружно заржали, затряслись, прыская слюнями.

— Не тронь мёртвых, — сказал Инги, — не тронь, раб.

— Она и померла-то, видно, как засунула чересчур, — выдавил, корчась от хохота, не умевший остановиться Станя.

И согнулся пополам, хакнув утробно, повалился лицом в грязь — медленно, будто придерживал его кто за плечи и осторожно отпускал. А Инги скакнул к Гюряте.

В-вух — палка описала полукружье, и купцов сын опрокинулся навзничь, взмахнув руками и взвизгнув. Палка взлетела ещё и ещё — брызнула кровь, и завыл белобрысый вихрастый парнишка, схватившись за разбитый рот. Остальные отскочили, испуганно переглядываясь. Гюрята застонал, барахтаясь в мокрой траве. Тогда Инги наступил ему на грудь и сказал, оглядевшись:

— Ну, кто ещё хочет науки?

И тут же вскрикнул от боли, отшатнулся — словно огромный шершень с лёту впился пониже колена, и ещё раз. А в руке Гюряты сверкнул короткий широкий нож.

— Робяты! — заорал кто-то хрипло. — Дави его, пока не очухался!

И тут же кинулись. Один напоролся на палку, второй поймал с маху под челюсть, грохнулся, вереща, — но остальные набежали, опрокинули, принялись топтать, лупить пятками, воя и ухая.

Инги старался закрыть руками голову, но его били в живот, в пах, он дёргался, стараясь прикрыться, и его всё равно били в голову. Кровью заливало глаза, боль взорвалась в ушах. Голоса вдруг уплыли далеко-далеко, боль ушла, словно выбили её ногами из тела и покатилась она вниз, в холодную волховскую воду. Инги понял, что умирает. Тогда успокоился, и стало тепло — но сквозь толстую мягкую стену, уже спасительно отгородившую от мира, вдруг послышался знакомый голос, надоевший, нудный. Но теперь в нём звучала дикая сила, когда пена у рта, щит грохочет о щит и врубается в тело сталь:

— Прочь, прочь, трусы! Вон!!

Инги испугался голоса и спрятался за стену, провалился в мягкое забытьё, и не видел уже, и не слышал, как Торбьёрн, рыча, махал мечом, лупил плашмя по головам, уцепив поводья культёй да правя конём коленями. Не видел, как кошкой прыгнул белобрысый с ножом в руке, как хряснул его Торбьёрн попёрёк лба, отшвырнул в лужу. Тот остался лежать, нелепо раскинувшись, с залепленными грязью глазницами. На крик прибежали смерды от пристаней, охая и качая головами, подняли обмякшие тела Инги и белобрысого, понесли в город.