Дмитрий Могилевцев

Люди золота

Феньи работа,

Фафнира земля,

Гласира иглы,

Грани поклажа,

Драупнира капли,

перина змея,

волосы Сив,

Лед муки лука,

выкуп за выдру,

Мардёлль слезинки,

огонь реки Орун,

речь великана.

Тьяцци речи,

народы без счета,

Рейна руда,

распря Нифлунгов.

Кто пожелал, чтобы на любимого было надето ожерелье из пламени, пусть наденет ему ожерелье из золота.

Кто пожелал, чтобы на любимого был надет браслет из пламени, пусть наденет ему браслет из золота.

Книга 1

Полночь

1. Корни

Мальчишки редко бьют всерьёз, чтобы покалечить, уничтожить, раздавить соперника навсегда. Им важнее утвердить свою победу, приятней услышать: «Сдаюсь! Не бей меня больше», чем смотреть на истекающее кровью тело. Разве только подхватят злобу и вражду отцов.

Но на этот раз Инги били сильно. Поначалу он ещё пытался встать — отталкивался от стены, успевал махнуть кулаком — и снова валился в грязь. Наконец замер, скорчившись, прикрыв голову руками. Его ещё пару раз ткнули босыми пятками, и старший из обидчиков, кряжистый не по годам Гюрята, сын купца с Низовой земли, процедил, харкнув:

— Ползи и сдохни, отродье свейское! В зад засунь свою побрякушку! Лошадь он возьмёт на неё, ну! Ничего она не стоит, и соломину на неё не купишь!

Выждал немного — ответит ли побитый? — и добавил, глянув победно на подельников:

— Что, понял уже? Получил науку? Слово поперёк умным людям теперь заречёшься сказать! Пошли, робяты.

Когда они ушли, Инги всхлипнул. Разжал кулак — и дрожащим пальцем осторожно соскрёб грязь с жёлтого неровного кругляша. По ободку его вились странные извивчатые знаки, а в середине виднелось непонятное — то ли дом большой, то ли лицо чьё-то, стёртое, будто покалеченное. Но всё равно кругляш был красивый и тёплый, будто солнечный зайчик.

Дома старуха служанка, охнув, схватились за бадью с дождевой водой, вынула чистую тряпицу. Но Инги оттолкнул её, буркнув:

— Обойдусь. — И добавил, шмыгнув носом: — К дядьке мне надо.

— Да что ты, молодой господин! Он второй день пьёт, ты ж знаешь. Куда к нему?

— Надо мне, — повторил Инги угрюмо.

— Ой, лютый он теперь. Ты ж знаешь, вторая лодка с товаром за полгода пропала. А может, и хуже чего. Боюсь я к нему.

— Тогда я сам пойду.

— Ой не ходи, соколик мой, не ходи, хоть до вечера подожди!

Но Инги уже вышел, грохнув дверью. Пошёл через двор, шлёпая по грязи. Чертыхнулся, помянув злым словом дворового — совсем ленятся, когда хозяин болеет, — встал у дощатой двери, вслушиваясь. За дверью пели хрипло и невпопад, икая и взрыгивая. Инги подумал, стучать или нет. Затем решил, что без стука оно разумней, и, распахнув дверь, шагнул в полутёмную халупу, провонявшую кислой брагой и блевотиной. Тут же шарахнулся, вывернулся — а над головой тонко зазвенел, дрожа, утихая в дереве, длинный нож.

— Так-то вы, дядька, кровину свою привечаете, — буркнул Инги зло, — на ладонь ниже — и прямо бы в лоб!

Дядька — широченный, в сумраке похожий на сгорбленного медведя — рыкнул довольно:

— А ты молодец. Хотя и дурак. Будем считать, квиты. Зачем пожаловал?

— Поговорить хочу.

— И так срочно? Хм… может, ты и вправду дурак? Хм… давай-ка, гляну на тебя. Лицом-то к свету повернись. Повернись, говорю, раз тебе старшой говорит! Хм… втроём работали?

— Впятером.

— У, как дело идёт. Растёшь. Так, гляди, и отца перегонишь. Но впятером — это уже серьёзно.

— Я не про то. Это моё дело — с ним разбираться.

— Ишь ты, его дело. Моя кровина, моё дело, понял! Другим разом они тебя вообще поломают, и что тогда?