Читаем Люди в бою полностью

Перед рассветом Аарон расставляет бойцов на позициях; штабных выдвигает впереди окопов, расположенных на самой вершине, метров на сто ниже по склону, у невысокой скалы. Здесь штабные будут прямо на линии огня, но больше их девать некуда, и их оставляют здесь. Хуже места не придумать: сюда не доставить ни продовольствия, ни воды, и, если даже пули нас пощадят, от солнца тут пощады ждать не приходится. Сэм Спиллер, Антонио Антон, Рафаэль, парнишка с наголо остриженной, круглой, как кокосовый орех, головой, другие посыльные, наблюдатели, Вирхили и Альбареда, парикмахер Анхель, каптенармус Лара, наш писарь-американец Кёртис и наш писарь-испанец Санс, санитары и фельдшер Ли принимаются за работу — у подножия скалы сооружают из камней нечто вроде люлек, по виду очень напоминающих современные ванны. Когда рассветает, мы забираемся в них вместе с полевым телефоном и прикомандированным к нам батальонным телефонистом. Аарон уходит на передовую, там бойцы поносят на чем свет стоит никуда не годные укрепления, из-за которых мы здесь на виду у фашистов, ничем не защищены от них.

На рассвете мы наконец можем разглядеть, где нам предстоит воевать, перед нами одиноко торчит в небе голая скалистая вершина, чуть ниже нас располагается хорошо укрывшийся противник. Гандеса в километре или около того от нас, Корбера справа от нашего сектора, на шоссе внизу; позади нас, слева, Пинель. На нашем левом фланге стоит канадский батальон — Мак-Папы, за ними, в резерве, — Британский батальон. На правом фланге у нас — горы, отвесно спускающиеся в лощину, через которую идет дорога на Гандесу. Вокруг зияют воронки, валяются осколки, корпуса снарядов (куски шрапнели покрупнее мы пускаем на брустверы). Подошва нашей скалы раздвоена, на одном подъеме размещаются наши штабные, другой пустует, но санитарам по пути в санчасть, расположенную по правую руку от нас, приходится тащить через него носилки.

Весь день мы маемся на жаре, ждем воды. Наконец привозят воду — в нее подмешали для дезинфекции йод и сдобрили испанским коньяком; вода совсем теплая и мерзкая на вкус. Над нами проносится эскадрилья фашистских самолетов, сбрасывает бомбы слева от нас, на Мак-Папов. Мы обреченно ждем, когда они доберутся до нас, но они нас не замечают.

Они прилетают и улетают, не обращая на нас внимания, но Кёртис знай твердит:

— Господи, вот они летят! Господи, сейчас они нам дадут жару!

Мы пропускаем его слова мимо ушей.

— Хуже места не выберешь! — говорит Кёртис.

— Ты прав.

Кёртис тихо, как мышь, лежит в «ванне» рядом с моей вместе с телефонистом.

— Что?

— Я сказал: ты прав!

— Неудачнее места не выбе… Нет, ты только погляди на них! — говорит он. — Тридцать два самолета зараз! Ох и зададут они нам жару!

— Заткнись!

— Почему? — говорит он. — Что я такого сказал? Я сказал только: погляди, сколько их налетело…

— Мы тоже умеем считать…

— Да что ты на меня напустился, что я такого сказал… Господи ты боже мой! — стонет он.

В штабе, расположенном по другую сторону горы, совещаются командиры рот. Мы лежим, солнце жарит вовсю — за день ни одной тучки, во рту у нас пересохло от жары, жажды, напряжения. Аарон возвращается перед самыми сумерками вместе с новым комиссаром Арчи и Диком Рушьяно; он сообщает нам, что этой ночью мы пойдем в атаку — нам предстоит взять одиноко стоящий на нашем склоне утес, занятый противником. «Это нам раз плюнуть, — говорит Аарон. — Тут хватит и горстки людей». Ночь Аарон проводит на передовой, время от времени он посылает мне записки: велит не отлучаться от телефона и, едва придет приказ, тотчас отрядить к нему кого-нибудь из посыльных. Я лежу в укрытии, которое мы соорудили для Аарона, лежать жестко, что вполне естественно, когда лежишь на камнях, жду. Поздно ночью поднимается перестрелка, слышатся разрывы гранат, пулеметные очереди, перестрелка длится десять-пятнадцать минут, но никакого приказа с передовой не поступает, вдобавок мне было велено ни в коем случае не отлучаться с моего поста, вот я и не отлучаюсь.