Читаем Листья коки полностью

План захвата Атауальпы и уничтожения его двора не был известен дону Родриго до самой последней минуты. Писарро умышленно отправил в дозор его и еще нескольких честных рыцарей на то время, пока совещались. Поэтому на рассвете кровавого дня дон Родриго истово молился, убежденный, что приближается час великой битвы, а когда Писарро закричал: «Святотатство!» — и бросил конницу в атаку, дон Родриго ринулся вперед с величайшим энтузиазмом.

Звуки выстрелов заглушали крики индейцев, и испанцу казалось, что он слышит в них угрозу и торжество, а не ужас; сквозь щель своего забрала он видел лишь мечущуюся толпу, но не разглядел, что это была толпа безоружных людей.

Он тоже рубил, топтал, как другие, а потом принял свою часть добычи с чувством удовлетворения.

И только сегодня… Из разговоров товарищей, которые после победы коротали время в пьяных оргиях с невольницами, из болтовни, поначалу не совсем для него ясной, дон Родриго вскоре понял все.

Так было решено заранее. Индейцы прибыли как гости по приглашению, безоружные. Он оказался палачом, а не воином. Золото, которое он получил, не честно добытые воинские трофеи, а плата за убийство и доля в награбленном.

С отчаяния он напился, с отчаяния впервые принялся играть в кости, играл как безумец и проиграл не только всю свою добычу, но еще и должен был отправиться в ночной дозор за сеньора Оргоньеса, которому слишком уж подозрительно везло.

— Дозор, сеньор, вещь такая же скучная, как и ласки старой бабы. Но все же вам придется проверить, как несут службу те, кто находится за рекой и стоят на посту с собаками.

— Вы не встретите там ни дракона, ни даже пантеры. Ха-ха-ха!

— Последнего кота поймали вчера собаки сеньора Вальдивиа.

— А последнюю девку — ты! Ха-ха-ха!

— Не последнюю, не последнюю. Надеюсь, еще выпадет случай немного погрешить. Ведь надо же и падре Вальверде доставить удовольствие, хотя бы на исповеди.

— Ты, Алонсо, пощади девичью скромность дона Родриго.

— Ха-ха-ха! Девичью скромность!

Родриго Моралес не находил, однако, что эта служба так уж скучна. Правда, он только раз проехал по дороге, где были дозоры, а потом выехал на равнину, тянувшуюся к склонам гор, пустил коня медленной рысью и наслаждался прелестью лунной ночи.

Было холодно, поэтому он плотно завернулся в плащ, сдвинув шляпу на затылок, и время от времени поглядывал на луну.

Здесь она, пожалуй, еще красивее и ярче, чем в Испании. А донья Инес говорила когда-то, что серенада, сложенная в честь любимой и пропетая в лунную ночь, — это поступок, достойный настоящего рыцаря.

Ну, положим, даже самая благородная и красивая девушка ничего не понимает в рыцарских делах. Однако серенады не унижают достоинства идальго.

Размечтавшись, он вздохнул, перевел коня на тихий, плавный шаг и, не сводя глаз с луны, принялся с трудом слагать стихи:

— Нет, плохо!

— Плохо! Черт подери, не так-то это просто. Попробуем еще раз:

Он дважды повторил: «Инес, Инес», — и окончательно ушел в мечты. Он совершил путешествие на другой конец света, в страну язычников и драконов, а до его возлюбленной еще так чертовски далеко, столько трудностей и опасностей ожидает его в пути… Однако в конце концов его ждет слава. Богатство и слава. А это значит — Инес.

В эту минуту, может быть, и она глядит на луну… Она не раз так трогательно говорила о мечтах, которые облагораживают человеческую душу, возвышают ее…

Однако если Инес поет серенады сеньор Кристобаль де Перейра?.. Он что-то зачастил в замок ее отца. И достаточно богат, чтобы не думать о славе.

— Горе тебе, коварный соблазнитель! — закричал дон Родриго, ибо перед его мысленным взором предстал торжествующе улыбающийся соперник рядом с доньей Инес. Он рванул меч из ножен и в гневе взметнул его, словно угрожая самому месяцу в небе.

Но Синчи был уверен, что этот белый заметил его и устремился за ним, и, вспомнив приказ Атауальпы, не задумываясь метнул копье.

Дон Родриго захрипел, пораженный прямо в горло, покачнулся в седле и повалился набок, гремя доспехами.

Конь, который до этой минуты, словно в полусне, едва передвигал ногами, захрапел и рванулся вперед, волоча тело своего господина, которое зацепилось за стремя. Скоро, однако, он остановился, начал озираться, нюхать воздух и тихо, тревожно ржать.