— Кррр… кроставь её, кррр. Крррона не крналла… не кр-знала — поправился Крок. Людская речь давалась ему с трудом и он то и дело добавлял рычанье к произносимым словам. Трюка лишь фыркнула в ответ.

Глава 17

Ночь затянула солнце в свою утробу, заставив его исчезнуть за горизонтом. В окно то и дело что-то стучалось, заставляя меня вздрагивать, и страшно завывал ветер. Наш разговор так ни к чему и не привел. Я не понимала, да и не могла, о чем же именно говорит мне Трюка. По её словам, да и по словам Крока я каким-то чудом протащила страх в сон Лексы. Бред, думала я, покачав головой из стороны в сторону. Писатель может выдумать себе хранителя, а вот задать ему характер не в состоянии. Ты кукла, понимаешь, заверяла меня Диана. Облик, в который была вложена искра навсегда откладывает отпечаток — на характер хранителя и на его некоторые… особенности. Крокодилы безмятежно внесли ночную сонную вахту. Почему они — живые? Может быть, Лекса, когда был маленьким, спал с ними в обнимку, старательно заверяя самого себя, что они оберегают его от кошмаров? А теперь вкусив искры, идеи обратились в них, его заверения стали для них целью, тем, во что им самим так хочется верить.

А если не бред? Несуществующее сердце кольнуло. Я вспомнила, как задыхалась там, на столе у Дианы, как меня тошнило, когда я стала человечком. Подобием, отражением человека, уже не пластиковым уродцем, но всё ещё не человеком. Ты думаешь, он сможет любить куклу? И гаденькая ухмылка ОНОшницы. Я помотала головой из стороны в сторону, словно пытаясь прогнать эти мысли. Нет, не о том думаю. Что, если всё, о чем говорили мне Трюка и Крок — правда? Я потянула тогда за ниточку — ту самую, приведшую меня в сон Лексы — и смогла оказаться внутри. И кто тогда, как не они, были на том острове? Кто, как не они пытались меня прогнать, но не навредить? Впрочем, попади я на зуб Кроку, наверно…

Крок и его меньший собрат продолжали мирно спать на спинке дивана. Мне вдруг показалось, что явись сюда какая опасность — и плюшевая игрушка в миг отрастит гору мышц, морда вытянется, блеснут острые и, конечно же, настоящие зубы. Мелкий, тот что напоминал мне носок, был молчалив сверх меры. Он не вступал в разговор, да и, казалось, не шибко-то и хотел этого. А, может быть, попросту, не умел говорить?

Трюка ошиблась. Они все ошиблись — черныш не мог быть страхом или той сущностью, которой они называют страх. Вспомнилась, почему-то, Юма и мои первые попытки дать ей хоть какое-то определение. Что, если мой Черныш для них — самая ужасная тварь? А что, если они каждого, кто хоть близко подойдет к Лексе, разгоняют? На меня ведь тогда набросились, ничего не объяснив и даже не разобравшись. Они мне не доверяют, приглядываются, хотят понять, кто я такая на самом деле. Трюка, та и вовсе видела во мне своего самого злейшего врага. Она не верила и не доверяла — и её можно понять. Мне вспомнился мой наивный промах с Аюстой. Девочке всего-то и понадобилось, что изображать из себя невинность, быть златовласой, да одетой во все белое. И ещё та лучезарная улыбка. Что вы сделаете с Аюстой? Такие долго не живут, отрицательно покачала головой Диана. Мы не можем рисковать. Ты её знала?

Знала. Я тогда отрицательно покачала головой, не став рассказывать обо всём. Диана лишь кивнула головой. Мне хотелось спасти девчонку, спасти от неминуемой гибели. Она материальна, я видела, как её увозили на машине, так почему же тогда…

Она аномалия. Аномалия, аномалия — это слово в этом мире звучит как приговор. И хорошо, что у меня есть покровитель в лице Лексы. Мне представилась камера — нечто сферическое, воздухонепроницаемое. Изолятор, с кучей проводов и сенсоров, а внутри — как фея в бутылке, о толстое стекло разбивает кулачки Аюста. А Диана ей что-то говорит — в трубку телефона, передатчик, рацию, не знаю. Прости, мы не можем рисковать. Мне жаль. Ничерта ей не жаль…

Лекса перевернулся на другой бок, подпрыгнул — во сне, что-то блаженно пролепетал и накинул на себя одеяло. Они ошиблись, в очередной раз сказала я самой себе. Он спит, как младенец. А разве может так спать тот, в кого я впустила страх? Что они вообще понимают под этим словом? Единорожка не торопилась раскрывать мне секретов, но обвинений за сегодня вылила вагон и маленькую тележку. Пока Крок не приказал ей заткнуться. Мне было интересно, кто же, всё-таки, среди них главный — он или она? О том, что зеленый носок с лапками может претендовать на роль лидера в их компании, не возникало и мысли. Лекса захрапел.

Я моргнула — и перед моим лицом каким-то чудом оказалась мордочка Трюки. Единорожка упрямо смотрела мне в глаза, разве что не щурясь вышивкой глаз. Молчала, просто смотрела.

— Ты чего? — не выдержала я, оттолкнув её руками в сторону. Плюшевая кобылка пошатнулась и упала — всё так же молча. Я вновь моргнула — Трюка вновь была на ногах.

— Послушай, ты, — наконец, подала она голос, — Неужели ты думаешь, что Трюка не видит, как ты смотришь на её Лексу? Неужели ты думаешь, что можешь вот так нагло вламываться — и брать из него? Наглая чужачка.