Читаем Лигр полностью

Подняв лампу повыше, Гисла осторожно поднялась по винтовой лестнице. Ей казалось, что хрупкие ступени вот-вот обломятся под ногами – чушь, если выдержали зверуина, и меня перетерпят!

Верхний этаж оказался совсем другим. Водя лампой вдоль стеллажей, украшающих стены, Гисла восторженно пересчитывала корешки старинных книг. «Путешествие через Осий Нос», «Поучительные сказания о людях, животных и прочих тварях», «Хроники Зверуинов». Какая роскошь! Большое кресло-качалка стояло у круглого, словно иллюминатор, окна, рядом на тумбе высилась стопка пожелтевших газет. Впрочем, их тоже покрывала мелкая пыль. На третьем ярусе красовалась огромная чаша старинной лампы в круге окон из особенного, усиливающего свет стекла. Масло в чаше давно загустело, но Гисла не сомневалась – стоит бросить горящую лучинку, и свет Маяка снова озарит бухту. Она с трудом удержалась от соблазна.

– Ма! Маа! – раздался испуганный голос сына. – Мама, ты там в порядке?

– Да, милый, все хорошо. Поднимайся наверх, посмотри, здесь роскошная библиотека!

– Мне темно и страшно! Я хочу уйти отсюда.

Гисла вздохнула и погладила темный корешок книги, сделанный из удивительно мягкой кожи. …А ведь жизнь могла бы оказаться совсем иной. Без выматывающего труда, вечных тревог, капризов, детских болезней, без унизительных шпилек высокомерных ювелиров и косых взглядов их холеных, расфранченных жен. Без тоски по несбывшемуся, бесконечных ночных кошмаров и тягучей бессонницы. Без Рейберта. Она помнила ужас потери, но уже не смогла бы различить ни лицо, ни голос любимого – время стерло бесследно. То, что дорого, у нее все-таки взяли.

…Просто жить, без конца перечитывать старые книги, наслаждаясь запахом пыльной бумаги, качаться в кресле, смотреть на закаты и на восходы, на бури и мертвый штиль, на огромное небо, не испорченное подсветкой города, на драгоценную россыпь звезд. Разжигать лампу вечером и гасить ее поутру, протирать фитили, поднимать на лебедке тяжелые бочки с маслом. Томить в печи медленные деревенские каши, заваривать чай из трав, бросать на сковородку, в кипящее море масла, серебристую рыбу. Танцевать при свете луны, петь без слов, рисовать сажей на белых тарелках – и безжалостно смывать причудливые узоры. Выходить по утрам босиком, на камни, сбрызнутые росой. Стать хозяйкой, Госпожой Маяка. Навсегда обрести покой. Нужно совсем немногое – от всего сердца отдать острые грани камней, верную лупу, искристый блеск аквамарина…

– Мама, скорее!

– Иду, родной, уже спускаюсь!

Шмыгающий носом Ильмарин топтался у двери, бледное личико сделалось совсем детским – куда девался напускной гонор?

– Поехали домой, ма, давай скорее – видишь, погода портится.

И вправду, тяжелые серые тучи уже подкрадывались к солнцу. Воздух заметно похолодел, ветер усилился.

– Набрось капюшон, милый, а то продует. Похоже, маг здесь больше не живет – может быть, он уехал к своим родичам или умер, и его смыло волнами.

– Я никогда не видел живых магов, ма! Только в игре.

Гисла ничего не сказала. Отца она помнила, смутно, но все же помнила.

Сын выбежал первым, заскакал по камням, бахвалясь ловкостью. Удивительно – днями дома, а пространство чует как птица. Или это тоже подарок Медного короля? Постой-ка…

– Иль, здесь еще тропа. Давай посмотрим, куда она ведет.

Обходя башню по узкой дорожке, вымощенной камнями – кто-то долго трудился, выкладывая узор, – Гисла спиной ощущала молчаливое неодобрение сына. Но сдаваться не собиралась – она приехала не затем, чтобы водить пальцами по пыльным корешкам чужих книг.

Остров оказался больше, чем показалось. Дорожка вела вглубь, пряталась среди полуголых приземистых деревьев – весна едва брызнула зеленью по корявым веткам. Гисла шла все быстрее, ей овладел азарт охотника – так среди десятков не отшлифованных еще алмазов пальцами чуешь тот камешек, что превратится в изумительный бриллиант чистой воды. Поворот, еще один, подъем, ступеньки, вырубленные в скале, мост над узкой расщелиной – две доски без перил.

– Иль, дай руку! Доверься мне и ничего не бойся.

Гислу высота не страшила.

Скальный выступ венчала беседка, построенная из редчайшего, полупрозрачного мрамора, гладкого, словно цветочные лепестки. Восемь тонких колонн с тюльпанными капителями, круглый купол, каменный стол. Или гроб? На белых плитах, свернувшись, словно младенец в утробе матери, лежал старец, длинные пряди седой бороды трепал ветер.

– Он мертвый, ма, совсем мертвый. Не надо туда ходить, пожалуйста.

– Ты не понимаешь, Иль! – рявкнула Гисла. – Хватит ныть, помолчи, будь мужчиной!