Читаем Лигр полностью

Выражение, увидев которое в неверном фонарном свете, грабители рванулись не к нему, но от него и растворились где-то в темноте двора.

Он остановился, чувствуя себя обманутым и обворованным. Ушли. Ушли. Как будто знали, что это самое худшее, что они могли с ним сделать.

Где-то за спиной ему послышался негромкий женский смех. Он не стал оборачиваться.

Пьяный ползал у его ног, бессвязно благодарил, потом взглянул наверх и осекся. Лицо его спасителя искажала такая ненависть, на какую обычные ночные грабители были просто не способны.

* * *

Гела позвонила под вечер третьего дня, когда он уже не мог списывать свое состояние просто на нервы. Его желудок не удерживал еду, голова кружилась, тело бил непрерывный озноб. Он был болен, никаких сомнений, но не мог заставить себя пойти к врачу или вызвать «Скорую помощь», потому что все мысли его занимала Гела.

Гела.

Он ждал ее звонка каждую минуту и, дождавшись, чуть не расхохотался, когда услышал, что она в больнице. Что ж, обе проблемы решились сами собой. Может быть, их даже положат в одну палату.

Больница была частной, очень дорогой, и охрана пропустила его, только убедившись, что пациентка действительно его ждет.

К палате он бежал, хотя все тело его протестовало. Но в голове пульсировало одно: «Гела! Быстрее!» – и он подстегивал себя еще сильнее. Вот нужная дверь. Как медленно она открывается…

Увидев Гелу, он понял: она была больна уже давно, просто старалась не показывать этого. Отдельные знаки он замечал и раньше – усталость, круги под глазами, приступы боли, которые он принимал за внезапную задумчивость. Но теперь она выглядела как актриса, с которой смыли грим, открыв ранние морщины, бледность и измученную гримасу.

И прекраснее этого нового лица он в своей жизни ничего не видел.

Тошнота, озноб, слабость – все исчезло, как только Гела попала в поле его зрения. Облегчение нахлынуло так внезапно, что ему пришлось схватиться за дверной косяк, чтобы не упасть и ни в коем случае не отвести от нее взгляда. Он хотел сказать ей, как рад ее видеть, как боялся, что с ней что-то случилось, но не мог найти слов, чтобы выразить то, что чувствовал. А когда ему показалось, что он их все же подобрал, Гела подняла руку, не дав ему заговорить.

– Не надо, – сказала она с отвращением. – Не надо. Лучше скажи мне: ты понял?

– Что? – спросил он, хотя уже догадывался, о чем она говорит.

– Почему тебе было так плохо. Понял, или тебе объяснить?

– Мне звонил… один знакомый, – сказал он. – Инквизитор. Рассказал о двух людях, которые оставили тебе наследство.

– О двух? Плохо копают. Значит, ты понял, что привязан.

– Да, – ответил он. «Привязан». Какое точное, беспощадное слово.

– Отлично. Четыре дня без меня, максимум пять – больше никто не продержался. Ты думаешь, тебе сейчас было плохо? Подождал бы еще несколько часиков…

– Зачем? – спросил он. – Просто чтобы помучить? Не ради денег же…

Гела засмеялась:

– Да уж, с тебя ни хрена ни сдерешь… Нет, дорогой. Мне дико повезло, что я заглянула в вашу лавку в тот день. Где бы я еще нашла того, кто мог бы меня позвать?

«Позвать?» – хотел переспросить он, но сразу же вспомнил: перекресток, бьющаяся в центре хоровода чугайстеров нявка и жадно глядящая, запоминающая Гела.

– Я умираю, – сказала она. – Мне тридцати нет, а я умираю. Я могу выжать из кого угодно кучу денег, могу привязать к себе лучшего врача, а толку нет. Но у меня есть шанс вернуться, если кто-то меня позовет.

– Не доказано, что нявки возвращаются именно на зов, – сказал он. – И не доказано, что приходят именно умершие, а не кто-то принявший их облик.

– Да какая разница. – Гела поморщилась. – Мне конец в любом случае. Но так у меня есть хотя бы надежда. Если я не могу жить, я хочу хотя бы быть. А кто может позвать меня громче человека, который сдохнет, если больше никогда меня не увидит?

Он шагнул к Геле, сжимая кулаки, но она покачала головой и занесла ладонь над большой кнопкой возле кровати. Он вспомнил лицо охранника на входе, вспомнил его огромные ручищи и слишком тесный пиджак и отступил назад. Гела откинулась на подушку, довольная собой. Он изучал ее лицо, пытаясь увидеть в нем безумие ведьмы, холодную мертвенность нави, но ничего не находил.

Человек. Просто человек.

– А не боишься, – сказал он, – что я пересилю боль и страх и не стану тебя звать?

– Боюсь? Не забывай, я смотрела, как тебя потрошила та стерва в берете, а ты и не сопротивлялся.

Гела улыбнулась, показав мелкие, совсем не хищные зубы.

– Ты не осмелишься, – сказала она.

* * *

К вечеру третьего дня его снова лихорадило так, что он еле держался на ногах.

Только Гелы больше не было, и никто не мог вывести его из этого состояния. Вечером после разговора в больнице он приехал домой с твердым намерением позвонить однокласснику-инквизитору и все ему рассказать. Тогда Гелу арестуют, но разрешат ему видеться с ней, и он протянет хотя бы до тех пор, пока ее болезнь не возьмет свое.