Читаем Либгерик полностью

Но тут послышались шаги в сенях, и я кинулась прочь, подхватив одежду. Мишка срочно выдергивал из штанов полы рубашки, чтобы прикрыть торчащий уд. Потом сгребал ружье и коробки с гильзами, свинцом, порохом…

Вскоре послышался голос пришедшего. У меня открылся рот от изумления. Это был женский голос. Застегнувшись и торопливо заправив волосы, я вышла из комнаты. У двери стояла невысокая женщина с черными крашеными, видимо, волосами, в светлой куртке, джинсах. Нет, цвет волос был ее, природный. Потому что она была не русская, армянка. Это я узнала потом.

Мы смотрели друг на друга. И я уже догадывалась, что это Наташа, или Ншануи. У нее было тяжелое выразительное лицо с большими глазами, крупный нос, второй подбородок, большая задница. Она смотрела и не здоровалась, хотя вошла гостьей сюда. Я уже хотела вспылить, но вовремя спохватилась, сообразив, что она-то и есть хозяйка этого дома, купленного ее мужем.

Она осматривала внимательно меня всю, с головы до пят. И наконец разлепила толстые густо накрашенные губы:

– Как понимаю, художница?.. Мм… как там вас?

– Лида. А вы, как я догадываюсь, Наталья… простите, отчество? – с трудом, но все-таки нашлась и я.

Наталья не ответила сразу, видимо, прикидывая, стоит ли открывать свое отчество. Но все же сказала:

– Владимировна.

Нет, все-таки ее жгуче черные волосы были не такими, как у моей мамы, которая никогда не красила их. Наталья Владимировна, конечно, красилась.

Она прошла, не разуваясь и не раздеваясь, по залу, осматривая все, заглянула в комнаты и в одной из них узрела Мишку.

– Здрасьте, – сказал он.

– А это кто такой?

– Мишка.

Тут уже мне пришлось объяснять извиняющимся тоном, кто такой Мишка и откуда он взялся.

– Гм, – произнесла Наталья Владимировна, – а платите вы за одного. Лёня мне ничего не говорил о втором аборигене.

Она вернулась в большую комнату и остановилась у мольберта.

– Это вообще-то столовая дома моего свёкра, – сказала она. – Или ваша личная мастерская? – спросила она, оборачиваясь ко мне.

– Зачем, – произнес Мишка, покидая свое убежище, – тут мы кушаем, ага, смотрим с амакой передачи, а Лида рисует то здесь, то в комнате, а то и на улице, там света больше.

На лице женщины появилось брезгливое выражение. Она проигнорировала речь Мишки и снова обратилась ко мне:

– Так гостиница или мастерская?

– И то и другое, – сказала я, проглотив ком.

Ноздри крупного носа подрагивали. Она пронзительно смотрела на меня.

– Я хотела бы узнать, как долго вы еще будете стеснять моего свёкра? Лёня утверждал, что вы ищете квартиру. Не отыскали?

– Нет пока…

– Что ж, поживите пока у знакомых.

– Я, экэ[20], скоро совсем в тайгу уйду, – сказал Мишка.

Наталья Владимировна тяжело взглянула на него. Думаю, Мишка ей казался каким-то гнусом, надоедливым комариком.

– Охотник? – соизволила спросить она.

– Ага, – сказал Мишка, широко улыбаясь.

– Так и надо забирать свою подружку, кочевать…

– Я зову, а она не хочет. В большом городе жить хочет, ага. Все великие художники горожане.

Я гневно посмотрела на Мишку. Вот же дулбун!

Женщина засмеялась, прикрывая рот рукой в золотых кольцах. Я готова была налететь на Мишку и загрызть его.

– А разве Иркутск большой город? – спрашивала она.

И ее второй подбородок ходил волнами от смеха.

– О-ё! – воскликнул Мишка. – Конечно, экэ!

– Ты бурят, что ли? – спросила Наталья Владимировна.

– Не-а, зачем. Эвенки мы, ага.

Женщина теперь внимательно разглядывала Мишку.

– Ну, после вашего Ольхона, может, и большой город Иркутск. Только художнице хочется еще больше, – сказала она, качая головой. – О-о-о, она не так проста, как и все творческие люди. Как Сальвадор Дали и Врубель вместе взятые.

Женщина издевалась над нами, это было ясно. Но что мы могли сделать?

– В общем так, – сказала она в заключение. – Я приду в следующую субботу. И не застану здесь ни охотников, ни художников. Так и решим полюбовно. Договорились? В качестве платы поколите и сложите дрова, Лёня заказал машину, завтра привезут. И это все.

Она с улыбкой осмотрела нас, повернулась и вышла. Мишка шагнул к окну, пригнулся, вглядываясь.

– О-ё! На такси приехала экэ.

– Дулбун! – накинулась я на Мишку.

Он затравленно оглянулся.

– А? Чего ты, Лида?

– Что ты лез?! Зачем говорил?

– А? А? Что такого говорил? – переспрашивал Мишка.

– Тайга, города, великие живописцы! Ты дулбун таежный и конченый! Тебе бы только в зимовье забраться и дымить своей трубкой, петь свои идиотские песенки, стучать в дырявый свой барабан! Экэ, экэ! – передразнила я его. – Породнись с этой крысой!

– Зачем, – возразил Мишка, – она на выдру похожа.

– На жирную такую крысу! Американскую крысу.

– Ондатру? – деловито уточнил Мишка.

– А ты как хорек! – продолжала бушевать я. – Жалкий хорек вонючий, попал в капкан, начал все выкладывать со страху. Как же я тебя ненавижу! Ольхонский дулбун, дулбун! Дулбун!

35