Читаем Либгерик полностью

И тогда из моих глаз посыпались слезы. «Семь лучей» сияли, жили. Они были мои. Они были наши. Я обернулась и обняла Мишку, перепачкав кистью ему лицо, как будто и его хотела сделать персонажем этой картины. Персонажем моей жизни, героем моей судьбы. И Мишка крепко обхватил меня. Я встала. Мы немного покружились и оказались возле кровати. Я села на нее и стала снимать халат, а Мишка заставил меня опрокинуться на спину и стянул с меня трусики, так и вперяясь в пах, закурчавившийся новыми черными волосиками на месте обритых. Он тут же прильнул к ним губами. Но я схватила его за голову, привлекла губы к моим губам, сунула ему в рот язык. От Мишки воняло потом, тайгой, но это не было мне противно. Я была счастлива. Картина свершилась! И я любила Мишку. Конечно он, он, а не Кит. Да, да! И я на все готова. О, Микчан! Клыкастый Олень! Я твоя, твоя олениха. И я подняла ноги выше. Пусть войдет глубже и глубже в черную жемчужину. Я ничего не боюсь. Я просто потеряла рассудок. И когда Мишка действительно вошел в меня, почувствовала боль, но лишь сжала зубы. Эвенкийки умеют терпеть. И в этот миг я была полностью дочерью своего народа, самого лучшего на земле. Я была тайгой, а Мишка зверем. И он рыскал по дремучим дебрям, метался горностаем. Это был бег с привкусом крови. Горячей крови.

33

Чой Сок не вернулся домой с наступлением темноты. Мы лежали с Мишкой сомлелые, переговаривались… Я спрашивала, о ком это он говорил, ну, что кто-то к нему приходил в зимовье на ручье Кит. А, вспомнил Мишка, Хуларин. Оказалось, это имя такое, но вообще-то означает красный цвет. То есть к нему приходил какой-то Красный. И это был, как я поняла, маленький человечек… Тут мне стало не по себе окончательно. Мишка спросил, так не его ли я пририсовала к «Семи лучам», которые… сожгла? Хотя Мишке представилось, что его зарезал когтем Харги. Я переменила тему. Заговорила о будущем. Что мы станем делать? Может, обратиться к профессору? У него много знакомых, все рассказать ему, чтобы он помог. Как? Да выправил паспорт на другое имя.

Я уже решила не открывать Мишке правду. Я боялась его потерять. А так – беглый – он будет накрепко связан со мной. И мы уедем куда-нибудь. Теперь я была уверена, что мои… наши картины будут покупать. Я увидела это чудо. Мишка вселил мусун на моих глазах. Он точно был славным потомком своей великой прабабки. Но если прабабка, как и прочие шаманствующие, исцеляла, наверное, соплеменников, дарила им удачу на охоте, то Мишка вселял живительную силу в картины. И так должно быть всегда. Мне нельзя отпускать Мишку.

Но я все же осторожно поинтересовалась, что бы делал Мишка, если бы вдруг… получил амнистию?

– А что, кто-то помер там, на Москве? Генсек окочурился совсем, ага? – спросил Мишка.

– Ой, ну да, еще в марте! Ты не слышал?

– О-ё!.. Откуда? Радио там нет. А в мой бубен, – с этими словами он коснулся цветной повязки на голове, – никто не постучал. Так он объявил о свободе?

– Еще нет, но… кто знает.

– А как узнать?

– Ну, об этом газеты напишут. Я просто воображаю. Куда бы ты поехал жить?

– Я?.. – Мишка поскреб плечо. – В заповедник.

– Ты не хочешь жить в Иркутске?

– Не-а!

– А… я как же?

Он обнял меня, притянул за шею, прижался щекой к моей щеке.

– Со мной, ага.

Но я отстранилась и сказала, что мне, конечно, интересно побывать на заповедном берегу, порисовать домики, скалы, пирс, горы… Только ведь долго я там жить не смогу. Художнику нужен город. И даже столица.

– Байкал как столица, – сказал Мишка. – Наш ученый соболятник Могилевцев говорил, что зарождающийся булдяр!

– Чего такое?

– Океан.

– Нет, Миша… Мне этого мало.

– Булдяра мало?

– Мало.

– О-ё… А я не могу в городе, – отозвался он.

– Но в городе, между прочим, легче спрятаться. В тайге, хоть в Саянах, в Туве, ты сразу будешь на виду, сразу вызовешь подозрение, кто такой, мол, что тут делает? Вон, один журналист, Песков из «Комсомолки» в Хакасии отыскал староверов. Они еще в тридцатые годы ушли. Глубоко зарылись, да что толку.

– А когда он их нашел? – заинтересовался Мишка.

– Недавно. Ну лет пять, что ли, назад.

– Зачем туда пошел?

– Ну их вообще-то геологи обнаружили. А потом он приехал.

– Так сколько они одни жили?

– Не знаю, считай. Лет сорок, наверное.

Мишка удовлетворенно кивнул.

– Ая.

– Что же хорошего?

– Так сорок лет можно одному жить. И у них же, значит, не было ни пуль, ни пороха, ни ружья? Видно, самоловы ставили, ямы копали на зверя, рыбу ловили.

– Зато потом почти все перемерли, как с людьми столкнулись.

– Зачем?

– Не было у них им-му-ни-те-та! Ну, сопротивляемости простым болезням, гриппу там.

– Город и есть столица болезней, – сказал Мишка.

– Ну а оленные трубы в костеле? – напомнила я.

– Сам наверчу из бересты, буду дуть! – засмеялся Мишка.

Так мы говорили… Уже совсем темно было, поздно. Я забеспокоилась о старике.

– Я же говорил ему, совсем не ходи, амака, на Ангару, дурная она. И я его видел, идет, а там цветы растут вокруг… И все повялые, ага.

– Где ты его видел?

– А вот когда пел на «Семь лучей», стучал в бубен.

– Что это такое ты говоришь?

– Ага, так было.

– Почему же ты не удержал его?