Читаем Либгерик полностью

– Знаете, после покупки этого дома я могу прописать вас постоянно здесь. Это же удобнее. Чтобы не отвлекаться от творчества на хождения по инстанциям с прошениями о продлении прописки. Бюрократизм у нас истинно кафкианский. Вы не читали его «Замок»?

– Чей? – не поняла я.

– Франца Кафки.

Я впервые слышала эту фамилию. От постоянной прописки я отказалась, сказав, что вообще-то собираюсь уехать отсюда.

– Куда?

– Ну не знаю еще… Может, в Новосибирск учиться.

– Я слышал, что наше училище дает весьма хорошую подготовку живописцу. Разве не так?

– Ну-у… да… но…

– Вы мечтаете о столицах?

Я быстро на него взглянула. Наверное, взгляд мой был удивленным, потому что Лиен с улыбкой добавил:

– Не так трудно об этом догадаться.

Лиен купил еще две картины, снова те, к которым касался Мишка. Он надел черное толстое пальто с простым, не меховым воротником, шапку с козырьком, как у Кита, только его шапка была из норки, мех так и переливался. Мне понравилось, что шарф у него был длинным, и он его обернул вокруг шеи, это придавало Лиену какую-то живописность.

Мы попрощались.

Я готова был снова прыгать от радости. Мои картины покупали! И пусть к ним прикасался Мишка, да кто угодно, но все же главное я сама делала. Это были мои картины. И их покупали! Есть от чего запьянеть. Кто я была такая? Вчерашняя ученица училища.

Немного успокоившись, я начала думать обо всем тщательнее. И что-то меня начало смущать немного в Лиене. То есть в его отношении ко мне… Прописка, покупка картин, участливые расспросы. Но нет. Я отгоняла мысли об этом, обо всем, кроме мыслей об искусстве. Конечно, конечно, если в молодости он хотел похитить национальное достояние Японии. А ведь это на самом деле – достояние Кореи. Ну как это японцы не поймут? Я жаждала увидеть эту картину. Но в библиотеке ничего не нашла. И случайно там, в библиотеке я столкнулась с Французом.

– О, Лидочка Диодорова! – радушно восклицал он, и его прокуренное лицо шло морщинами, черные перстни на пальцах сверкали.

Как всегда, на его шее был цветной платок, заправленный под воротник рубашки. Выглядел он богемно. Француз посетовал, что я давно не заглядывала и не приносила своих работ. Если, кстати, это уже картины в рамах, то он и сам может прийти. Я озадаченно взглянула на него. Француз, поймав мой взгляд, усмехнулся в усы.

– О вас, милочка, уже ходят слухи.

– То есть? – вспыхнула я.

– Ну, ну, не краснейте так. Ничего ведь страшного. Просто некоторые ценители выражали по вашему поводу, скажем, тихий пока, но восторг. Нет, это, разумеется, еще не полноценные слухи, зачем преувеличивать. Но точно – слушок. Такой, знаете, шелест. – Он пошевелил в воздухе пальцами, как будто в них зажата была банкнота. – В нашей среде провинциального центра все быстро становится известно.

Я ответила, что обязательно приду к нему в училище. А сама пребывала в растерянности. Что за слушки? О моих картинах? Меня подташнивало. Словно бы я долго пробавлялась спертым воздухом и вот вдруг на меня хлынул кислород. Каждая молекула в нем искрилась. Каждая молекула опьяняла. Неужели это я? Неужели все происходит со мной, а не с какой-нибудь Марией Башкирцевой во Франции? Мне даже становилось страшно. Зачем так быстро? Не надо! Я бы хотела еще немного победствовать. Ведь без этого не бывает настоящей биографии, настоящей судьбы художника. Да, мне было страшно, как будто внезапно я оказалась на каком-то гребне – на волне или на горе. Того и гляди рухнешь вниз. И мне хотелось побыстрее рухнуть. Почему вдруг меня закружила удача?

Но я уже чувствовала сладость первого успеха. У меня немел язык, словно под него сделали укол. И мне снились феерические сны. Меня окружали какие-то волшебные существа. И прозрачный столб уходил в космос. Мне снилась Япония или Корея, море и остров, наверное, Таити, не знаю… Но Корея мне точно снилась. Меня волновало название той картины, да и само имя художника: Ан Гён, Ан Гён… «Путешествие-сон к берегу Цветов персика». И мне снились тесные улочки, домики с черепичными и загнутыми по краям крышами, причудливые деревья, цветы. Чосон. Даже древнее название страны было как сновидение.

А «Семь лучей» я решила завершить самостоятельно. И сделала это. Твердо и спокойно. А потом собрала несколько картин и потащила их в училище на суд Французу. Да того в училище не оказалось. Что делать? Не тащить же обратно? Мне предложили оставить все в его кабинете. И я с легкостью так и поступила. Все-таки в глубине души я не верила, что эти мои холстинки и картонки представляют какую-то такую ценность. Собиратель-врач-дилетант, по-книжному говоря. Тем более его коллега из Улан-Удэ.

28

Вечером на крыльце что-то загрохотало. Я прильнула к окну, заслоняясь ладонями от света в комнате, скашивая глаза влево. На крыльце темнела фигура. Я сразу узнала высокую фигуру Кита. Но где же второй, Мишка?

Побежала открывать.

В дом ввалился Кит с лыжами, рюкзаком. Сразу запахло дымом, горелым хлебом, хвоей. На лице Кита серебрилась поросль, схваченная морозцем. В тайге он не брился.

– Сережка, а где Мишка?