Читаем Либгерик полностью

Мишка пел, опустив голову и слегка покачиваясь, как провинившийся ученик. И когда он пропел: «Сидящая, тутукай! Медвежонка из нашего мира Буни», – я не выдержала и заплакала.

Мишка взглянул на меня исподлобья и замолчал. Кит сидел молча и смотрел куда-то в сторону, на окно. Я украдкой бросала на него взоры и утирала слезы. Мне было не по себе отчего-то… Стыдно было перед всеми. И я встала и ушла. Взялась топить печку, хотя было еще тепло, недавно топили. Из комнаты доносились негромкие голоса. Не знаю, о чем они там говорили. Но когда я вернулась, Кит сказал, что завтра пойдет тут к одному менту… Я встревоженно посмотрела на него. Кит продолжал:

– Батькин друг Лысовский, охотник. А чего ты так испугалась? Забыла? Батя мой мент. И друзья у него такие.

– Зачем ты пойдешь?

– За лыжами, самое. У меня же неделя отпуска… Взял, чтобы тут пожить… – Он быстро и озадаченно посмотрел на Мишку, подергал себя за чуб. – Ну, в Иркутске… давно не видел… – Кит был смущен. – И на Ольхон хотел слетать, к родичам, самое… Но… Но тунгус меня убедил. И песню спел. Ольхонские свое слово держат. Все.

Мишка улыбался.

И они уже на следующий день, вечером уехали на электричке, хотя я и отговаривала: ну куда на ночь глядя-то? Весна на носу, но ночами мороз так и давит, выйдешь на улицу – снег визжит как резаный поросенок. Это Кит так определил. Но они не послушались. Времени, мол, в обрез, надо в горы подняться, лиственницу ту найти. Неужели и Кит попался на эту удочку Мишкину? Образованный, умный, а туда же. Или он уходил от чего-то? Спешил уйти? Ведь, кажется, понял в ту первую ночь, когда мы стали все укладываться спать, что мы с Мишкой все это время спали на одной кровати. Или не догадался? Я попыталась, как говорится, замести следы…

27

Ну почему это все со мной приключилось? Мама моя яркая, синеглазая, с черными волосами, стройная, на нее мужики так и засматривались, рыбаки, охотники, туристы всякие, что приходили к нам на станцию на острове. А она только своего эвенка любила. Или я чего-то не замечала?.. Ну не знаю. А мне вот выпало такое… такая морока… двоих любить. И я не знала, кого бы выбрала, если бы кто-то потребовал: а ну, определяйся! Сережа был первый… Но и Миша в известном смысле первый, он меня расколдовал. Но теперь мне хотелось попробовать с Сережей… Я гнала эти похотливые желания, ругала себя. Нет, в самом деле, зачем природа так все устроила? Зачем человеку дано столько свободы? Вот, говорят, нет свободы, угнетение и все такое. А по-моему, свободы воз и маленькая тележка, попробуй еще все это протащи через жизнь. Это у мусульман все строго, чуть что – камнями забьют где-нибудь там в Пакистане. Дикари, конечно… И меня бы, наверное, забросали уже каменюками. И много кого еще, через одну. Полинка это объясняла так: половое любопытство. Но дело-то не в этом… Не в похоти. Если бы так! И перетерпеть можно. Или себя приласкать. Ерунда. А как быть с привязанностью к голосу одного и другого? К цвету глаз? К запаху даже? К смеху?.. А Мишка так странно поет эти свои песни, словно помимо воли, будто сопротивляясь чему-то, – но это что-то перебарывает его, заставляет петь. Мишка сам себе не принадлежит, это уж так. И это завораживает, озадачивает. В нем древний золотой какой-то корень, вот точно. И я еще его нарисую… А Кит силен, умен, талантлив. И этот его густой чуб. Наверное, мы больше друг другу подходим. Художница и журналист-фотограф. Но… ладно, чего кривить, без Мишки-то, без его мусуна, – что со мной будет? С моими картинами? Ведь эти «Семь лучей» я так и не могу дописать. Нет сил! Или… или Мишка меня гипнотизирует? А что, говорят же, что эти все шаманы, колдуны умеют гипнотизировать. И он специально так делает, убеждает меня… Но тогда, почему посторонние люди выбирают картины с Мишкиным участием?..