Читаем Лягушки полностью

Кэдоу (льстиво). Дядюшка Хао просто бессмертный небожитель, одним слухом определил, что это я.

Мастер Хао. Не слухом, а носом чую.

Цинь Хэ. У собаки нюх острее человеческого в десять тысяч раз.

Мастер Хао. Как ты смеешь ругать меня?!

Цинь Хэ. Разве я тебя ругаю? Я лишь сказал, что у собаки нюх острее человеческого в десять тысяч раз.

Мастер Хао. Опять ругаешься?! (Быстро лепит из куска глины подобие лица Цинь Хэ, поднимает, показывая Кэдоу и Цинь Хэ, а потом резко швыряет на пол.) Вот тебе, рожа бесстыжая!

Цинь Хэ (не моргнув глазом лепит подобие мастера Хао, демонстрирует Кэдоу и шлепает на пол). Вот так я тебя, пес старый!

Кэдоу. Дядюшка Хао, не гневайтесь, второй дядюшка Цинь, успокойтесь, мастера, смирите гнев свой, только что вылепленное вами можно назвать шедеврами, и так жаль, что теперь это лишь бесформенные куски глины!

Мастер Хао. Ты поменьше болтай, как бы я и тебя не вылепил и не шлепнул!

Кэдоу. Очень прошу, вылепите меня, только вот шлепать об пол не надо. Будут мою пьесу печатать, помещу фотографию на обложке.

Мастер Хао. Я тебе давно говорил, тетушка твоя как не станет смотреть, как муравьи забираются на дерево, так не будет и пьесу твою паршивую читать.

Цинь Хэ. Землю обрабатывать ты не горазд, куда тебе еще пьесы писать? Если сумеешь написать пьесу, я съем вот этот кусок глины.

Кэдоу (смиренно). Дядюшка Хао, второй дядюшка Цинь, тетушке годов уже немало, зрение плохое, я не посмею заставлять пожилого человека читать саму, почитаю ей вслух, а заодно и вы послушаете. Вы наверняка знаете господина Юя[121], господина Лао Шэ – они оба читали свои пьесы в театре перед актерами и режиссерами.

Мастер Хао. Но ты же не Юй и не Лао Шэ.

Цинь Хэ. И мы не актеры, и тем более не режиссеры.

Кэдоу. Но вы – персонажи моей пьесы! Я столько туши извел, чтобы приукрасить вас, и если вы не послушаете, будет такая неудача. Послушаете, и если что-то не устроит, я еще могу внести исправления; а если не станете и пьеса будет поставлена на сцене и выйдет в виде книги, сожалеть уже будет поздно. (С неожиданной патетикой.) Я десять лет потратил, чтобы ее написать, все, что есть дома, на это употребил, даже пару стропил на крыше и то снял и продал. (Хватается за грудь и натужно кашляет.) Я, чтобы эту пьесу написать, горький трубочный табак курил, не было табака – курил листья софоры, столько бессонных ночей провел, здоровье подорвал, полжизни на нее положил, и ради чего? Ради славы? Ради выгоды? (Звонко.) Нет! Ради любви к тетушке, ради того, чтобы прославить в веках святую женщину нашего дунбэйского Гаоми! А сегодня, если не станете слушать меня, прямо перед вами и умру!

Мастер Хао. Ишь напугал! Ты как помирать собрался? Повесишься или яду примешь?

Цинь Хэ. Послушать, так очень трогательно говорит, я даже склоняюсь к тому, чтобы послушать.

Мастер Хао. Хочешь читать – читай, только не у меня дома.

Кэдоу. Здесь в первую очередь тетушкин дом, а потом уже, возможно, твой.

Из пещеры выбирается тетушка.

Тетушка (лениво). Это кто тут про меня говорит?

Кэдоу. Я, тетушка.

Тетушка. Знаю, что ты. Зачем пожаловал?

Кэдоу (суетливо раскрывает портфель, достает рукопись и торопливо читает). Тетушка, это я, живущий в двух уездах Кэдоу (Цинь Хэ с мастером Хао обмениваются недоуменными взглядами), отец мой – Юй Пэншэн, мать – Сунь Фуся. Я – один из «бататников», а также первый, кого вы приняли на свет. Жену мою, Тань Юйэр, тоже вы принимали, отец ее – Тань Цзиньхай, а мать – Хуан Юэлин…