Читаем Лета Триглава полностью

— Слава Мехре Темной, Мехре-Жнице, Белой Госпоже, Пустоглазой Костнице! — трубный глас третьего волхва выжег небесный купол до пустоты, и не стало ни светил, ни звезд, ни блиставиц, ни ветра — выморочный туман окутал люд, потянуло тленом и гнилой плотью. Беса открыла глаза — теперь можно, — и глянула ввысь. В небесном разломе кружилось три огненных колеса — то боги спускались в мир Яви из дальних чертогов, и что несли с собой — благословение или погибель?

— И открылось нам: грядет лихое время! — колоколом гремели, множились голоса волхвов. — В лесных норах подняли головы выползни-староверы! В Корске и Кривене замечены идолища-железники! Кровавый дождь хлынул над Дивногорьем! И горе тому, кто будет скрывать людову соль — добытую тайно в чужих могильниках или у мертвых своих! Кто держит людову соль, или худые мысли, или выменянное у змеев золото и самоцветные камни — крайняя седмица вернуть нечисто полученное князевой дружине! А кто утаит — того ждет колесование! Так говорим!

Сказали — и на медных столбах грянули вниз. Поворовский люд кто рукавами, кто платками укрылся, а Беса картуз до самого носа натянула и кулак к сердцу приложила, пичугой трепыхалось сердце, холодила кожу склянка с людовой солью.

Беса не стала смотреть, как режут во славу богов белую с черным боком козу, если улучит момент — перепадут не потроха, так хоть косточка или жилка. Обернет маменька жилку вокруг запястья, и семь лет хворей не будет, вырежут из косточки свистульку — и сила в Младку войдет, первым богатырем в Поворове будет, а может, и далее. Но все после, а теперь гуляние пошло — отроки да отроковицы закрутились хороводом. Мелькали вышитые птицами сарафаны и алые рубахи, на голову Бесы набросили березовый венец с едва проклюнувшимися почками. Краем глаза увидела вертящегося в хороводе красавца Утеша — белозубо улыбаясь, водил под руку незнакомую девицу в зеленых и золотых лентах. На Бесу не глядел, будто и не было ее. Будто не сидели за гимназистскими столами бок о бок, подглядывая друг другу в свитки. Будто не перешептывались у окна, и Беса подставляла обветренные губы для первого сладкого поцелуя.

Голову обнесло жаром. Вырвавшись из хоровода, шмыгнула мимо, а Утеш только проводил безразличным взглядом и снова повернулся к красавице.

Обида жгла.

Не было у Бесы расшитых сарафанов и золотых лент. Носила отцову одежду. Пшеничную косу крутила туго, калачом, и прятала под картуз. Чем привлекла Утеша? Делилась буквицей и в рот заглядывала, когда тот красноречиво врал про град Китеж и реку Смородину, где никогда не бывал.

Утерев непрошенные слезы, Беса побрела по рынку. Шумели торговцы, сновала детвора с леденцами на палочках, баб зазвали бусами и шелковыми платками. Беса прикинула на себя один, глянула в зеркало и раскраснелась. Глядеть просто так на себя было стыдно, а купить — червонцев не было. Зато была в кармане людова соль.

Беса заработала локтями, протискиваясь в толпе все прибывающего люда. Чеканя шаг, прошествовали мимо сварговы соколы, у каждого за плечом пищаль, на кольчугах — огненное колесо Сварга. Что княжеская дружина забыла в Поворове?

Беса не успела обдумать: в толпе полыхнул рыжий Гомолов вихор.

Рыжий да красный — люд опасный, так старики говорили. Гомолу доверять — что в дырявом кармане землю носить, но других перекупов Беса не знала, а Гомол хоть и лукав, а за товар исправно платил, другому тятка людову соль не доверял. Может, и Бесу по старой дружбе не обидит.

— Эй! — меся сапогами глинистую почву, Беса насилу догнала парня, ухватилась за рукав.

— Што несешься, будто волкодлаки гонятся? — рыкнул Гомол, поводя блеклыми, в белесых ресницах, глазами. И брови у него тоже белесо-рыжие, а физиогномия вся в конопатых брызгах. И как только до сих пор на свете живет? Приметный слишком для перекупа.

— Дело у меня, — Беса копировала грубоватый тяткин говор и слова произносила заученные. Полезла было за пазуху, а Гомол за руку перехватил.

— Шш, неумная! Хочешь, чтобы все околоточные надзиратели сбежались?!

Не отпуская руки, потащил за собою сквозь толкающихся люд, за железные столбы с пестрыми лентами, и дальше — вдоль покосившихся заборов Житной улицы, из-за которых потявкивали псы и несло соломой и хлебом.

— Теперича показывай!

— Вот, — Беса развернула тряпицу.

Гомол протянул было мосластую руку, но Беса шустро спрятала пузырек.

— Спорый какой! Сколько дашь?

Гомол помял нижнюю губу, будто раздумывая. Наконец, ответил:

— Пару червонцев можно.

— Сорок! — отрезала Беса.

— Шесть, так и быть.

— Тридцать шесть! И больше ни червонца не скину!

— Не гневи Мехру! Товар не рассыпчат, комковат, да снизу черные мураши. Опивец, что ли, преставился?

— Тятка мой… — призналась Беса и почесала некстати защипавшие глаза.

— Неужто, Гордей? — присвистнул Гомол. — Де-ла…

И умолкли оба, обвели лица охранными знаками.

— Раз так, возьму за десятку, — тихо сказал Гомол. — Отдашь?

Беса вздохнула, подумала и согласилась.