Читаем Лета Триглава полностью

Беса вздохнула. Подумала, потерла переносицу. Может, и не потешалась Мехра? Может, не зря сюда этого барина привела? Видно, богам так угодно.

Подняла глаза и тихо, с надеждой, сказала:

— Вы ведь лекарь? Мать у меня больна…

На рассвете у капища не протолкнуться: поворовский люд давил друг друга, переругивался, сипел, проталкивался к требищу. Здесь лучше держать ухо востро, а руки в карманах.

Беса осторожно протискивалась между взмыленных тел, выискивала знакомые лица.

— Ты откудова тут вылупился? Тебя тут не стояло! — нестарая тетка пихнула Бесу плечом. — Ишь! Молодой да ранний!

Фыркнув в лицо и обдав запахом простокваши, пролезла вперед. У тетки в руках — две плетеные тесемки, одна красная, одна зеленая. Видно, за выздоровление родных и за урожай просить пришла.

— А ты-то куда прешь, свербигузка?! — шипел на нее старик с редкой бороденкой. — Я еще с полуночи занимал!

— А я с первой звезды! Вот перед той старой попрешницей и стояла!

— Хтой-та попрешница? Врешь все! — завизжала баба, преграждая путь кряжистым телом. — Нихто тут не стоял прежде меня! А ну, пошла! Пока лживые глаза не заплевала!

— Это что ж делается, люди добрые?! — голосила тетка, задирая голову к небу и тряся плетенками. — За что честную бабу притесняют?!

— Хоть дитю! Дитю пустите! — кричали со стороны.

И в толпу, выставив худые ручонки, влетал мальчишка лет шести. Люди недовольно роптали, но мальчишку пропускали, и он ловко, ужом ввинчивался между ними, будто проделывал это уже не раз.

— Мне б только потрошка забрать! — плаксиво выл кто-то. — Потрошка козлячьи!

— Фигу тебе! — басили в ответ, и мужицкие глотки выдыхали дружное:

— Гаа-а!

— Пода-айте! — тоненько тянул попрошайка.

В осиный гул толпы ворвалось трубное завывание рога. От требища к небу взметнулись дымные клочья и потекли над головами. Люди как по команде вскинули лица и открыли рты, выдыхая во влажный воздух пар и тихие шепотки молитв.

Беса сощурилась: в вышине, под свинцово-серыми в белые прожилки тучами — совсем как ситец, который маменька натягивала на домовины, — ткалась дымная паутина. За ней вспыхивали оморочные огоньки — то, верно, всевидящий Сварг наблюдал за требищем из своего небесного шатра, из мира Прави.

Беса обвела лицо знаком благодати. Свою требу — тщательно вываренную и очищенную от плоти кисть убитого упыра, — бросила в кормовую яму во славу Мехры. И, на всякий случай, припала лбом к бородавчатому лику Матери Гаддаш, благодаря ее за выздоровление.

После лекарского бальзама маменька выхаркала черную комковатую слизь. И сразу стало лучше — сошел лихорадочный румянец, губы порозовели, и сон пришел глубокий, спокойный. Беса целовала холеную, гладкую руку лекаря, кланялась ему в ноги, желая благодати, здравия и покровительства всех старших богов.

— Будете в Червене — захаживайте, — отвечал лекарь, обтирая пальцы тряпицей. — Я каждому известен. Так и просите: доктор медицины, Хорс Яков Радиславович.

— Позвольте узнать, а что за бальзам вы подали? — полюбопытствовала Беса, крутя пустой и ничем не примечательный пузырек.

— Молоко Матери Гаддаш, — подмигнул лекарь и, уловив испуг, рассмеялся: — Шучу, сударыня. Изготовлено по собственному рецепту. Такого нигде не найдете, но обещаю: ваша матушка отныне здорова будет.

В ответ он поцеловал узкую ладонь Бесы, точно не в избе гробовщика гостил, а на ужине у знатной особы, и девушка раскраснелась. От лекаря пахло странно — дорогим бальзамом и еще чем-то неуловимо острым, не то лекарствами, не то людовой солью. Даром, что черным делом помышлял, да на могильнике ночь провел.

— Остался бы, — будто извиняясь, сказал напоследок. — Да есть у меня неотложные дела. Обещайте, что в скором времени увидимся. А не пожалуете в гости — помяните мое слово, сам в Поворов вернусь!

Беса пообещала. На том и распрощались.

Рог проревел снова, на этот раз громче, утробнее, от того в животе Бесы завелась щекотка — то отзывалась земля и все твари земные, и светила, и хляби, и самое нутро людово. Рогу вторили гулкие подземные толчки. В разрывах земли плеснуло черным.

Беса бросилась оземь. Голову обнесло жаром — ярова трава оказалась лишенной росы, теперь она обжигала не хуже печи. Одним глазом — другой зажмурила на всякий случай, слышала байку, будто одной любопытной бабе Сварговой плетью глаз вышибло, так и ходила кривой, и хоть страшно смотреть, а охота посмотреть, так пусть один глаз Беса да сохранит, — видела, как возносились на колоннах, скрученных из медных жгутов, волхвы.

— Слава Сваргу Всезнающему, Лютому, Многоглазому, Псоглавому! — протрубил один волхв. Рубаха на его груди окровавилась, в железных рукавицах полыхнула семихвостая плеть-блиставица. Ударил волхв плетью оземь — просыпались с небесного купола пылающие уголья.

— Слава Матери Гаддаш, Триязыкой, Плодородной, Плотской! — вострубил другой волхв. Рубаха на его груди потекла молоком, потянулись от рук гибкие плети-побеги, вспухали цветами и, превращаясь в плоды, исходили прелью под ладонями стонущего люда, жаждущего благословения.