Читаем Лета Триглава полностью

В теплушке, что в мамкиной утробе — горячо, зыбко. Истопник по доброте поделился хлебом да пустыми щами, посетовал на тяжелую сиротскую долю, вспомнил своего сыночка, забритого в солдаты пятнадцать годин назад, с тех пор от него никакого слуху, и даже волхвы не могли ответить, в каком из миров сейчас — в Яви, в Нави ли.

— Тебе сколько годин-то? — участливо спрашивал, заглядывая в перепачканное лицо.

— Четырнадцать, — хрипела Беса, скрывая девичий голос за мнимой простудой и скидывая лишнюю пару годин. В такие лета иные уже невестой ходят, а Беса по навьему делу старалась, и вот теперь лишилась и тятки, и маменьки с братцем. От того слезы капали в остывающие щи, и Беса отворачивала лицо — неровен час, дрогнет слабое сердце, раскроется, а там и до беды недалеко.

На сытый желудок явилась дрема. Укрывшись тулупом, Беса провалилась в черноту, и горели в той черноте алые косы маменьки и окровавленная рубаха Младки.

— Младко… — повторила Беса и очнулась.

Истопник храпел, вторя мерному покачиванию паровика. Печь горела ладно и споро, искры щелкали, выстреливая из раскаленного зева, падали в чан с водой и с шипением умирали.

Было стыдно и горько от малодушного бегства, но умом Беса постигала, что не справиться девчонке с шишами-душегубами, не сбеги — полегла бы в свежевырытой чужой могиле, и ни свою жизнь не спасла, ни за смерть родных не отомстила бы. А в том, что однажды отомстит, не сомневалась — засела в сердце ржавая игла ненависти, да там и осталась, просто так не вынуть, с кровью вымывать придется.

Месяц-ладья трижды выныривал и скрывался в тучах. Лес дыбился ельником. Где-то на болотах тосковала-оплакивала погибших Сирин-птица.

Беса спала неспокойным сном и видела, как по серебряным цепям сходят на землю боги.

— Прибыли, малой! Эй, слышь?

Встрепенувшись, Беса отбросила заскорузлую руку истопника. Медное зарево тлело в запыленных оконцах паровика, вместо качки под полом — тишь, а значит, приехали.

— Червен?

— Червен, покатались и будет, пока станционный смотритель не отыскал!

Уловив намек, Беса подскочила и, раскланявшись с благодетелем, шмыгнула в полуденную прохладу.

Станция полнилась людом: сновали босые беспризорники, высматривая легкую добычу, и Беса прижала спрятанный под сюртуком кошель; торговки предлагали сладости — от них шел такой невыносимо чудный запах, что Беса зажала пальцами нос и рот и со всех ног припустила, пока не захлебнулась слюной; толкались носильщики; станционные смотрители в шароварах с алыми лентами расхаживали, вскинув остроконечные бороды — все жило, дышало, копошилось, спешило. От суеты и мельтешения Бесу повело, и она, не глядя, влетела в чью-то густо обрызганную духами душегрею.

— Эй, щегол! Глаза дымом разъело или в самом деле ищешь усладу на ближайшую ночь?

Голос у говорившей оказался грудным, веселым.

— Не! Я случайно, — отпрянула Беса, встретившись с нарумяненным лицом какой-то разбитной бабы.

— А может, сторгуемся? Недорого возьму!

Глаза бабы смеялись, и Беса окончательно растерялась.

— Недосуг мне. Ищу кой-чего.

— Считай, уже нашел!

Баба ухватилась пальцами за рукав сюртука, и Беса поняла: такая душу вынет.

— Не тебя, волочайка! Людена одного.

— А я нешто нелюдь?

— Тьфу, пропасть! — сплюнула Беса и одним неимоверным усилием, рискуя оставить рукав, выдрала сюртук из цепкого ухвата. — Лекарь нужен. Тутошний, червенский. — И, вытащив бумажку, по слогам зачла: — Я-ков Ра-ди…

Не успела договорить, сверху упала тень смотрителя.

— Полада! — прогремел зычно. — Ну, брысь!

Румяную бабу как ветром сдуло, вот только отиралась рядом — и нет ее. Беса открыла рот.

— А тебе чего? — грубо выспросил смотритель.

— Людена ищу, — повторила Беса. — Лекаря одного. Барин Яков…

— Тебе в Аптекарский приказ надобно, — перебил смотритель. — Ступаешь по лестнице, там самоходку возьмешь, за четверть червонца довезут до Гузицы, увидишь пребольшой дом с белыми колоннами — то и будет Аптекарский. Понял?

— Благодарствую, — кивнула Беса.

— Тогда пшел с глаз моих! — цыкнул смотритель. — Пока не вздумал проверить, откуда у этакого чумазого четверть червонца на самоходку!

Беса не обиделась и припустила со станции, а то и вправду, допросят.

Где самоходки, она узнала по щекочущему запаху выхлопов и издалека приметила дым, собирающийся над чугунными котлами — в тех котлах, сказывал некогда тятка, пережигали торф, отруби и людову соль, потому дым получался жирным и белым, почти сметанным.

— До Аптекарского приказа мне, — обратилась Беса к первому же кучеру, чернявому и смуглому, точно цыган.

— А червонцы у тебя водятся? — блеснул тот железным зубом.

— Обижаешь, — копируя тятку, пробасила Беса.

— Поехали! — кучер запрыгнул на козлы и одной рукой взялся за рулевые стержни, другой похлопал по обитому дубленой кожей сиденью. — Только червонцы вперед.

Беса с готовностью запустила руку за пазуху — кошеля не было.

Она проверила еще. Шарила, шарила, только нащупала прорехи в старом сюртуке, да билось под ладонью сердечко.

— Потеряла…

Подняла на кучера молящие глаза. Тот присвистнул:

— Коли червонцев нету, то и пути нету. Проваливай!