Читаем Лестница полностью

— Машутка, простудишься, — пеняет ей Тепляков, краем глаза замечая, что на кухне горит свет, слыша, как там осторожно стучат друг о друга чашки и ложки, следовательно, там кто-то есть, и этот кто-то наверняка Татьяна Андреевна.

Татьяну Андреевну Тепляков побаивается. Было бы Машеньке восемнадцать, тогда бы совсем другое дело, тогда бы никто не стал бы его укорять, что он соблазнил или пытается соблазнить малолетку. Ему страшно представить, что кто-то возьмет и сообщит в милицию, что так, мол, и так, начнется расследование, начнут таскать к следователю Машеньку и его, еще, чего доброго, станут выяснять, было что-то между ними или нет. Все это так унизительно, так мерзко, что он иногда подумывает, не прекратить ли ему эти встречи вообще, более всего ради спокойствия Машеньки и ее родных, чем ради своего. Но стоит вообразить, что этих встреч не будет, как в голове его все перепутывается, и он уверяет себя, что со стороны их отношения должны выглядеть исключительно дружескими, хотя бы на том основании, что он когда-то служил с братом Машеньки, и что поэтому никто не может заподозрить его в преступных намерениях. Тем более что этих намерений нет и в помине.

Тепляков раздевался и разувался, когда из кухни вышла Татьяна Андреевна. Он выпрямился и, с тревогой заглядывая в ее глаза, произнес:

— Добрый вечер, Татьяна Андреевна. Извините.

Но Татьяна Андреевна не дала ему договорить.

— Не надо извиняться, Юра. Я все понимаю. Маша мне все объяснила. И я вас совсем не осуждаю. Что поделаешь, если так все получилось, — закончила она с грустной улыбкой.

Машенька кинулась ей на шею.

— Мамуленька! Родная! — шептала она, целуя лицо матери. — Ты у меня самая хорошая, самая умная! Самая понятливая!

— Ну, будет, будет, — пыталась остановить Машеньку Татьяна Андреевна. — А то Юра подумает бог знает что.

— И ничего он не подумает! Он и сам все время говорит, что нам лучше встречаться как можно реже. Но как же реже? Да я просто умру! Мы и так редко встречаемся.

Тепляков, так и не сняв один ботинок, стоял, разводя руками и пожимая плечами, давая тем самым понять Татьяне Андреевне, что он в этом не виноват, и на лице его блуждала довольно глупая улыбка. Он никак не ожидал, что его отношения с Машенькой раскроются таким неожиданным образом, и не знал, как себя вести.

— Ну что же ты, Юра? — спросила Татьяна Андреевна. — Снимай свой ботинок, иди мой руки — чай будем пить.

— Да! — подхватила Машенька. — Ты же ведь прямо с работы.

— Вообще говоря, да, — подтвердил он. — Но, честно говоря…

— Говоря-говоря! — воскликнула Машенька с радостной улыбкой. — Уже все сказано! — И тут же, всплеснув тонкими руками: — Ой, нет! А пельмени! Мамуленька! Я ведь обещала ему твои пельмени!

Они втроем сидели за столом, и Тепляков, ужасно стесняясь, ел из тарелки пельмени, обильно сдобренные сметаной.

Машенька сидела рядом и, подперев голову рукой, следила с умилением за каждым его движением.

— Ну, ладно, — поднялась Татьяна Андреевна. — Вы тут теперь сами. А я пойду спать. — И, обращаясь к дочери: — Не задерживай Юру. А то завтра в театре спать будете.

На лестничной площадке, укрыв Машеньку полами своей куртки, он целовал ее глаза, щеки, губы, чувствуя, как все сильнее дрожит ее тело.

— Ты замерзла, иди домой, — шептал он, но Машенька лишь плотнее прижималась к нему, подставляя свои губы.

— Еще! Ну, еще немножечко! Я так давно тебя не видела! — И тут же, оторвавшись, вполне деловито: — Ты, как только выспишься, сразу же приходи к нам. Да, и не спорь! И от нас поедем в театр. А теперь еще раз! И еще! Юрочка, как мне не хочется тебя отпускать!

Утром, умывшись и особенно тщательно побрившись, Тепляков, хмуря лоб, рассматривал свой выходной костюм. Хотя единственную свою белую рубашку он надевал всего лишь два раза, воротник ее имел серовато-желтоватый оттенок. Точно так же выглядели и манжеты, будто он эту рубашку не снимал целую неделю. Да и сам костюм не отличался свежестью. Рубашку, конечно, можно постирать, но для этого придется обращаться к хозяйке, потому что у него нет ни мыла, ни стирального порошка, а он привык рассчитывать исключительно на самого себя, и любая необходимость обращаться к кому бы то ни было за помощью приводила его в замешательство. С костюмом проще: его достаточно отутюжить, и здесь никаких проблем не возникнет: утюг — вон он, стоит на подоконнике. А вот что делать с рубашкой? Пока постираешь, высушишь да погладишь. А Машенька ждет, что он поспеет к завтраку.

В дверь постучали.

— Открыто, заходите, Валентина Семеновна!

Дверь приоткрылась и в нее просунулась голова молодой женщины, с коротко остриженными волосами, выкрашенными под блондинку, но уже изрядно потемневшими от корней, с помятым лицом, с темными кругами под глазами и ярко накрашенными губами.

— Можно к вам?

— Заходите, — разрешил Тепляков, догадываясь, что это и есть та самая Зинка, дочь хозяйки, о которой столь нелестно отзывался Иван, соседский мальчишка.