Я понимал, что возможен встречный бой, а потому разбил отряд по отделениям, двигающимся параллельно и на некоторой дистанции друг от друга. Это дало возможность хоть как-то оперировать имеющимися силами.

Нам же противостоят не менее пяти десятков немцев; связав боем первую группу, они смогли обойти нас с правого фланга. Но именно там их дожидался Виталий, разглядевший манёвр врага. Его отделение сумело подпустить фрицев максимально близко и открыть кинжальный огонь в упор.

Я наконец-то дополз до погибшего расчёта. Каждое движение отдаёт в раненой руке разрядами тока, пронзающими тело целиком. Но всё-таки я здесь.

– Саша, сшей ленту патронов на 300 и уползай, я прикрою.

– Командир, ты что?!

– Саш. Или я, или все. С пулемётом только у меня получится их задержать. Давай, пока они вперёд не рванули. Это приказ!.. МИША!! Уходите!

Шадов отвечает парой очередей в сторону немцев, ему вторит одинокий винтовочный выстрел.

Пока товарищ возится с лентой, устраиваю позицию. У расчёта не было ни защиты, ни упора для пулемёта. Но у меня теперь есть бруствер из их мёртвых тел, а сошки «машингевера» я воткнул в раны на груди Филина. Может быть, кощунство. Но вряд ли Владимир теперь обидится.

– Готово.

– Уходи.

Несмотря на боль, я чувствую руку, а значит, могу вести огонь. Приклад пулемёта наконец-то упирается в плечо, разнося по телу чувство какого-то надёжного спокойствия. Выдох…

Пулемёт в моих руках оживает в тот момент, когда человек семь немцев бросаются вперёд. Противник тут же залегает; но боль от отдачи «машингевера» такая дикая, что в глазах снова чернеет. Кажется, мои очереди ушли в молоко.

А вот оба вражеских расчёта мгновенно концентрируются на мне. Фонтаны крови и клочки вырванной плоти товарищей усыпают моё тело с ног до головы, бьют в лицо, мешая целиться.

Немцы начинают чередовать очереди на момент замены перегревшихся стволов. Одновременно стреляет только один пулемёт, зато огонь ведётся непрерывно.

Ну; давай же, давай!

Сильно рискуя, приподнимаюсь над «бруствером». Ловлю в прицел ближний расчёт. Тяну за спуск.

Нечеловеческая боль в левой руке вновь пронзает тело. Но я снова тяну за спуск. И ещё. Очереди автоматически получаются короткими, затем длиннее; но боль притупляется. Трассы моего пулемёта наконец-то находят противника.

…Чудовищный взрыв бьёт в левое ухо. На этот раз острая боль пронзает голову. В ушах стоит лишь противный писк.

Щупаю место удара. На пальцах ощущается что-то липкое и горячее; на месте уха угадывается какой-то острый обрубок, прикосновение к которому лишь усиливает боль.

Ну, вот и всё.

Правой рукой нашариваю в кармане последнее «яйцо». Раскручиваю колпачок и дёргаю за нитку.

Двадцать два, двадцать два.

Бросаю гранату куда-то вперёд.

Нашариваю правой рукой рукоять трофейного «люгера»…

14 сентября 1944 года

Воспоминания того дня не раз возвращались ко мне в кошмарах. Возвращались чувством полной беспомощности, наступившей к котлу боя. Обычно я старался не бередить в памяти этот день, но сейчас, рассказывая его подробности контрразведчику… Он предстал перед глазами, словно наяву.

– Мещеряков! Что вы замолчали?

Сам не знаю, когда перестал говорить. Даже не заметил этой остановки в рассказе.

Левая рука рефлекторно коснулась застарелого шрама на левой щеке. Обрывка уха я стараюсь не трогать даже в забытьи.

Поднимаю глаза на капитана. Несколько мгновений мы молча смотрим друг на друга.

Он не выдерживает первым, отводя взгляд. Видимо, прочитал в моих глазах что-то важное для себя.

– Воды?

– Да, пожалуйста.

Подождав, пока я осушу стакан (всего-то в пару глотков), особист продолжил:

– Накрыло? Так бывает. Предложил бы покурить, так не курите же. Что было потом? Как вы уцелели?

– Нас спасли мальчишки, а также отсутствие у немцев единого командования.

– Поясните.