«Вся наша жизнь была заполнена партийными заботами и делами, больше походила на студенческую жизнь, чем на семейную, и мы рады были Инессе. Она много рассказывала мне в этот приезд о своей жизни, о своих детях, показывала их письма, и каким-то теплом веяло от ее рассказов. Мы с Ильичом и Инессой много ходили гулять. Зиновьев и Каменев прозвали нас „партией прогулистов“. Ходили на край города на луг (луг по-польски „блонь“). Инесса даже псевдоним себе с этих пор взяла — Блонина. Инесса была хорошим музыкантом, сагитировала сходить всех на концерты Бетховена, сама очень хорошо играла многие вещи Бетховена. Ильич особенно любил „Sonate pathetique“, просил ее постоянно играть — он любил музыку…»

Да, любил музыку, особенно сонаты Бетховена, это мы знаем хорошо. Но любил Инессу, что от нас скрывали. И она любила внимавшего ее игре Ильича. Псевдоним выбрала не случайно, поскольку на этом-то лугу цвели не только цветы, но и ее любовь. Жизнь нашего вождя оказалась заполнена не только партийными заботами и делами, как пытается внушить нам его верная супруга.

Только после того, как журнал «Коммунист» на закате советской власти начал выходить под названием «Свободное слово», решилась редакция опубликовать письмо Инессы, процитированное мной в предыдущей главе: «Дорогой, я бы и сейчас обошлась без поцелуев, только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостно — и это никому не могло причинить боль. Зачем было меня этого лишать?…»

Уехала Инесса из Кракова, как пожелал возлюбленный. «Не на чем было в Кракове развернуть Инессе свою энергию, — продолжает излагать свою версию Крупская, — которой у нее в этот период было особенно много». Мы-то знаем теперь из письма Арманд, почему забурлила энергией и без того неуемная Инесса, которой пришлось переехать в Париж. Перед отъездом она не каялась перед Надеждой Константиновной, они «…много говорили о женской работе. Инесса горячо настаивала на широкой постановке пропаганды среди работниц, на издании в Питере специального женского журнала для работниц»…

В Париж направился и Владимир Ильич, сообщивший матери в письме, что эта поездка освежила его. В этот раз он не особенно ругает великий город, даже находит в нем приятности: «Париж — город очень неудобный для жизни при скромных средствах и очень утомительный. Но побывать ненадолго, навестить, прокатиться — нет лучше и веселее города. Встряхнулся хорошо». Еще бы не встряхнуться, когда в таком веселом городе, да еще живет любимая женщина…

…В Швейцарии, Берне снова начались прогулки втроем, только на этот раз не на лугу, а по лесным дорогам, усеянным осыпавшимися листьями. Во время этих прогулок Ленин развивал перед своими благодарными слушателями «планы борьбы по международной линии», нам уже хорошо знакомые, про превращение мировой войны в гражданскую войну, победу мировой революции и т. д. «Инесса все это горячо принимала к сердцу. В этой развертывающейся борьбе она стала принимать самое непосредственное участие: вела переписку, переводила на французский и английский языки разные наши документы…»

Ходили в горы, на солнечный откос, где Инесса шила какую-то юбку, а «Ильич набрасывал конспекты своих речей и статей, оттачивал формулировки», а заодно изучал итальянский язык. Ну а про совместное житье в курортной деревушке, про занятия в саду и игру на рояле мы уже упоминали… Так вот и жили.

В феврале 1915 года из Берна поехал Владимир Ильич в Цюрих, чтобы поработать в местной библиотеке, более богатой, чем бернская, завершить свой труд об империализме, его стадиях, признаках, где убеждал себя и своих сторонников, что гибель капитализма неизбежна.

Цюрих стал последним остановочным пунктом почти десятилетнего эмигрантского маршрута…

В «Троянском коне»

Как ни комфортна жизнь в столичном городе Берне, как ни хороши его библиотеки, а жить и в нем было не в радость, как в Париже… Почему? Потому что в Берне и в «проклятой Женеве», по признанию Надежды Константиновны, «вся жизнь насквозь пропитана каким-то мелкобуржуазным духом». В чем это проявлялось, отчего Владимира Ильича тянуло к перемене мест?

«Берн очень „демократичен“, — иронизировала в мемуарах Крупская, — жена главного должностного лица республики трясет каждый день с балкончика ковры, но эти ковры, домашний уют засасывают бернскую женщину до предела…»

Так скорбела о судьбе бернских женщин вообще, о судьбе жены президента Швейцарии, в частности, Надежда Константиновна, ставшая через три года после описываемых событий женой главного должностного лица России. Конечно, ковриков она с балкона не трясла.

В эмиграции не приходилось Надежде Константиновне заниматься часами домашними делами, убирать квартиру, трясти ковры, потому что вела она с мужем, по ее словам, «студенческий образ жизни». Обедали Ленин и Крупская в студенческой столовой, самой дешевой. После смерти матери Крупской обычно снимали одну комнату, с электричеством и отоплением. Наш вождь и в Швейцарии не нашел общий язык даже с самыми левыми социалистами.