Читаем Легкое бремя полностью

А шутки Муни, которые Локс пересказывает, — совершенно детские, ничего злого, разрушительного в них нет. Подумаешь, назвал роман Валерия Брюсова «Алтарь победы» «Громом победы». А о «Петербурге» Белого сказал: «Книга великого ужаса, не столько для нас, сколько для Белого». (Напомним, что свою рецензию на «Петербург» Вяч. Иванов назвал «Вдохновение ужаса», а автора — «Одержимый от Ужаса»).

Думаю, память сыграла с мемуаристом шутку: со временем тень Ходасевича накрыла облик Муни, а, может быть, и строчка вспомнилась: «Как бы от пролитых кислот». Это психологически объяснимо: К. Локс писал мемуары в 1942–1943 годах.

Пожалуй, только Андрей Белый, тоже нарисовавший двойной портрет Муни и Ходасевича в книге «Между двух революций», понимал роль каждого в этой дружбе.

Муни мрачною мудростью, соединенной с нежнейшим отзывчивым сердцем, сплотил в эти месяцы нас; он просиживал днями у Н. И. Петровской, порой к ней врываясь — отнять дозу морфия; палкою в пол ударяя, кричал на нее:

— «Как, опять?»

Отнимал — и сидел, принимая больные проклятия, рушимые на его косматую голову; так же отчитывал он Ходасевича; его одного Ходасевич боялся; когда же Муни, этот беспрокий правдивец, покончил с собой, Ходасевич, как снежная куча, — затаял[177].

Белый изобразил Муни «пастухом стада» растерянных, страдающих людей, сбившихся в кучу. По дикой стихийности, волевому посылу, жесту («угрожая рукой небесам, он под небо бросал свои мрачные истины») фигура Муни вырастает в пророческую. Все в портрете, нарисованном Андреем Белым, работает на образ пророку: стихийная сила, попытка стать между Богом и людьми, объединить их, вести; его внешний вид; небрежность в одежде и самая одежда — традиционно-романтическая, странническая: «клокастый, с густыми бровями, отчаянно впяливал широкополую шляпу, ломая поля, и запахивался в черный плащ, обвисающий, точно с коня гробовая попона, с громадною трубкой в зубах, с крючковатою палкой».

От неистового напора, с которым ведет он свое «послушливое стадо», волосы, одежда вздыблены, словно поднятые ветром: «клокастый», «сметывал шляпу», «пятя вверх бородищу». Не случайно о палке его Андрей Белый упомянул: «способная и камни разбить».

Персонаж этот словно склубился, сгустился из стихов книги Андрея Белого «Пепел» — «полевой пророк». Но при всей силе и мощи портрет Муни окрашен легкой иронией: не полевой пророк — бульварный. И ведет он групку литераторов на бульвар, в кафе Грека, где за варенцом, простоквашей и ягуртом, которыми кафе славилось, а чаще — за чашечкой кофе сидят их собратья; и мольбы его к небу, даже угрозы — всего лишь просьба о дождичке: очень уж день выдался жаркий. Томительно-жаркое, сухое лето 1907 года и до сегодня слепит и пылает в стихах Андрея Белого и Муни. «Слепительно в мои глаза // Кидается сухое лето»[178], — писал Андрей Белый. «И жду, изведав солнца ярость, // Тоской объят, // Его пылающую старость, // Его закат», — тосковал Муни.

Пусть бульварный, но — пророк. Разве сам Муни не писал: «Ночью над бульваром в крупных звездах // Небо, как над полем, беспредельно…» Андрей Белый один из немногих, кто ощутил духовную мощь Муни, душевную отзывчивость, отклик на боль, способность любить, жалеть, утешать, чужую боль переживать как свою. Стихотворение «Воля» (или «На вольном просторе»), которое Белый посвятил Муни, заканчивалось словами: «Я плачу: мне больно».

Своеобразный двойной портрет создал в очерке «Муни» и Ходасевич, обняв, соединив две жизни местоимением «мы». Ни о ком больше не мог сказать Ходасевич «мы». Причем это «мы» употребляемое поначалу в формах привычных, о близости не свидетельствующих («Мы познакомились… Мы сперва крепко не понравились друг другу…»), с каждой последующей фразой становится теснее, ближе, захватывает области чувств, мысли, воображения, где «мы» порой звучит абсурдно.

Столь запомнившаяся современникам черная борода Муни, борода-маска, за которой он прятался, тоже найдет место в очерке, в предпоследней главке, к тому времени, когда чудесное «мы» ослабнет и вскоре распадется на «я» и «он». Портрет Муни появляется в очерке, как фотография на надгробии:

Муни состоял из широкого костяка, обтянутого кожей. Но он мешковато одевался, тяжело ступал, впалые щеки прикрывал большой бородой. У него были непомерно длинные руки, и он ими загребал, как горилла или борец.