Читаем Лабиринт верности полностью

Исповедь пьяного пирата.

— Я много херни в жизни натворил, — Вангли надолго приложился к бутылке, ром обжигая горло, проворно стремился в живот золотым водопадом, — Много, много, и жег, и резал, насиловал, пытал, — Бывший пират был сильно пьян, — Но тут, понимаешь, тут у всего был какой-то смысл, не прррросто бабла срубить, нечто большее, — Он шумно икнул.

— Да ладно, вы ж не Единому служите, а всего-лишь жирной свинье на троне, да говорят, козотраху к тому же, — Девушка напротив была ему чем-то удивительно знакома — легкая, гибкая, с почти мальчишеской фигуркой, открытой улыбкой розовых губ и огромными глазами. А волосы удивительные — переливались всеми цветами радуги, наверное, колдовство.

— Нет, — Мозолистый кулак, лишенный любимой белой перчатки ударил по столу, раскидав грязные жестяные тарелки и пустые бутылки из глины и зеленого мутного стекла, — Мы служим короне! Он не прав, не свиньям на самом верху, не гниде на троне, но всему государству, аристократ ли, свинорылый жак или пафосная магесса с перстнями на пальцах, мы роем грязь за них, за то, — Сейцвер снова приложился к бутылке, его кадык напряженно задергался…

— Будешь так пить, не закончишь историю, а мне уже стало интересно, — Улыбнулись розовые губы, блеснули в свете солнечных бликов большие глаза, засияли бронзовые пуговицы на кожаном жилете с сотней карманов.

— За то, чтобы им никогда не пришлось узнать всей той мерзости, которая хранит слюдяной покой, — Закончил Фредерик, занюхивая черным, испачканном в подливе рукавом.

— И все действительно так хреново? — Девушка облокотилась на сцепленные руки, стоящие на столе, изящно очерченным острым подбородком, внимательно глядя на чудо-чудное — Разоткровенничавшегося чиновника Тайной Канцелярии.

— Хочешь знать? — Получив утвердительный кивок, на время всколыхнувший радугу волос, Вангли отставил бутылку и заговорил, — Мы все изосрали, — Очень мрачно заговорил:

«Это было паскудство. Но тогда я этого еще не знал. А если бы и знал — все равно пришлось бы участвовать. Есть вещи которые должны быть сделаны. Хотя порой я думаю — заключи я договор с демоном, был как-то шанс, авось больше души мне бы осталось.

Но тогда все выглядело просто — этот грустный сукин сын позвал меня и говорит, светя бриллиантами на пальцах. В начале рагиталина это было, сразу после праздника первого урожая. Хмааларцы еще голых баб на улицы выпускали, а туземцы деревянным хуям кланялись. И говорит «Фред, есть работенка, склочная, но нужная». И рассказал мне про паренька — торгового капитана-ригельвандца. Есть мол и с той стороны отъявленные суки, берут они пареньков, что посмышленей, делают из них шпионов — вроде как торговать приехал, а на самом деле смотрит, слушает, землю нашу обосранную роет в поисках интересного.

Нет у нас интересного, да и что он мог знать? Ему и двадцати не было, зеленый, смелый, гордый, даже честным себя считал, наплел ему какой-нибудь клоп, в шелках да золоте, по ту сторону океана, мол, это все «ради Державы, Ригельсберме поручает тебе важную миссию. Ты станешь героем своей страны. Тобой будут гордиться родители, ну и золота тебе насыпем — хребет сломаешь носить», ригельвандцы же. А он поверил. Ну или выбора не было. Только херня все это — долг, честь, слава. Никто нас знать не должен. Ни в лицо, ни по имени, да и бабло не в радость, даже песню не закажешь смешливому прохожему с Эльвексина.

И поперся он, мудрила, по морю-океану, прямо в пасть нашему толстячку-Гийому. Эрнесто Никобальди его зовут, ну или звали, уж не знаю, может после такого и имя теряешь — вроде как обосрали его, до последней завитушки. И становишься после такого, как кукла, думаю, — вроде живой, но за ниточки дергают, и пляшешь ты, как заведенный, и остановиться не можешь. Остановишься — смерть, муки, боль, и не только тебе. Да и не главное, что тебе.

Понимаю я теперь — хорошо, что у меня никого нет — все давно перемерли. Мать сам хоронил, брата и отца море унесло, сестру Пучина сграбастала, где-то она теперь, в уборе из морских звезд, водоросли в волосах расчесывает.

Прокололся он, короче, тюфяк, тряпка, педик, жалко его. Прокололся, на чем мы все прокалываемся. На вас — милашках. И как только нашел, как разглядел, что там в его позолоченном сердце она шевельнула. Нищенка, а красивого у нее было только имя — Аделаида и волосы, вороново крыло, даже грязь не скроет. И разглядел он ее в пыли, в грязи, дерьме и самоуничиженье.

Но это мы потом узнали — а до этого я и так тыкался, и сяк, и матросов с его суденышка «Матушка Амели» спаивал, и сундук его выкрал, и трактирщика, где парень жил, подкупил, да застращал. Но со всех сторон — пшик один, одно слово — не дурак парень.

Не дурак — мудила конченый, если бы не он, если бы не телец золотой, что послал его сюда, глядишь и поверил бы я в то, что Гийом наш — белый рыцарь, защитник слабых и угнетенных, миротворец. Хер он толстый, а не миротворец.