Читаем Курт Сеит и Мурка полностью

Поезд, на котором они бежали тогда, остановили большевики, и Сеита спасло лишь то, что они с друзьями сумели вовремя спрыгнуть с состава и спрятаться в пшеничном поле. Вспоминая, как однажды под Рязанью он встретил притворявшегося крестьянином бывшего царского офицера Степана Миловича и их последующую поездку в Ростов, Сеит удивился тому, насколько живой и яркой оставалась его память. Значит, душа хранила воспоминания, старательно возводя преграду, которая сдерживала самые болезненные из них. Сейчас преграда пала.

Он задумался о 1917-м, 1918-м и последовавших за ними годах. Как кадры из кинофильма проносились перед ним и переезд из Ростова в Кисловодск, и поиски Шуры, и случайное воссоединение с ней в Новороссийске.

И в тот момент, когда он подумал о постоялом дворе, все неправдоподобие этого вечера навалилось на него с новой силой.

Вслед за мыслями о щах и бутылке вина он распрощался с образами Джелиля и Татьяны и перенесся в свою комнату. Он вспомнил, как лежал после операции и, дожидаясь, пока лекарства подействуют на больную ногу, курил, глядя в окно. Сеит мгновенно почувствовал вкус сигарет и понял, как сильно скучал по нему. Закурив сигарету и глубоко затянувшись, он вернулся к воспоминаниям.

Хлопья снега, падавшие с неба, были размером с копеечную монету. Старые обветшалые ставни, крючки которых уже давно заржавели и отвалились, под напором ветра издавали леденящий душу скрип. Должно быть, поезд генерала Богаевского стоял прямо за заснеженным холмом, который виднелся из передней части постоялого двора. Если бы снегопад не был настолько сильным, возможно, состав даже можно было разглядеть сквозь крону деревьев. Сеит настолько явно ощутил тоску по утраченной любимой, что на мгновение позабыл о плохом конце, который тогда ожидал и его семью, и всю Россию. Лекарство начинало действовать. С трудом раздевшись, Сеит лег на кровать и погрузился в беспокойную дрему, похожую на нечто среднее между пустыми грезами, которые настигали его в тяжелые вечера, и глубоким сном. Он вновь почувствовал холодное дыхание того утра, когда, стоя у порога дома Моисеевых, перед отъездом на войну прощался с отцом. Как наяву привиделось ему обжигающее дыхание фронта, привиделись погибшие друзья, привиделись те, кого он потерял навеки и по кому до сих пор скучал. Боль в ноге не утихала и не давала ему заснуть, напоминая о себе с новой силой. Словно в сон хотело погрузиться тело, но не воспоминания. Он начал слышать и осязать нечто, отличное от видения комнаты. Стук открывающейся двери, застывший в отдалении, свистки, снова стук и внезапно заполнивший ноздри цветочный аромат… Аромат, который он хорошо знал.

– Что делает этот аромат посреди Карпатских гор? – не просыпаясь, спросил он себя.

Он почувствовал, как теплые пальцы нежно скользят по его лицу, как губ касается обжигающий ветер… И это словно пробуждало Сеита от кошмара, в котором он пребывал, – настолько реальными казались руки, перебиравшие его волосы, настолько близким был цветочный аромат, который он чувствовал обонянием… Он открыл глаза, боясь, что, проснувшись, навеки утратит это видение. Бледный свет лампы, зажженной у изголовья, освещал лицо сидевшей на краю кровати молодой женщины. Усталость, тревога, желание проявить заботу – все отражалось на ее красивом лице. А сильнее всего в ее заплаканных глазах отражалась любовь. Эта женщина, конечно же, была Шурой.

Сеит, вспомнив, как они пылко и безмолвно бросались друг другу в объятия и на долгое время замирали так, боясь пошевелиться, почувствовал, как на душе потеплело. Горячие слезы, что в тот вечер пролились на его обнаженные плечи, словно помогли ему забыть о горестях прошлого. Когда он прижимал к груди свою возлюбленную, тоску по которой не сумел преодолеть и по сей день, темнота, окружавшая его, рассеивалась, и он будто бы вновь видел заплаканное лицо своей любимой, ее спутанные волосы, ее взгляд, жаждавший его поцелуев. То, как Шура, снимая свое платье, походила на медленно плавящуюся от пламени свечу, и то, как они вновь после долгой разлуки познавали тела друг друга, словно заставляло его позабыть о жажде и голоде, и страстные минуты их единения воспоминаниями проносились перед его глазами.