Но старый Хигаси уже не слушал. Как победная песня, высмеивающая разбитого вражеского полководца, прозвучали в его ушах громкие, веселые голоса и смех вперемежку со звоном сямисэна и бубна.

Старый Хигаси закусил губу.

Зачем он приехал в Токио? При этой мысли ему на мгновенье представилось его скромное жилище в Косю.

Коляска въехала на мост Адзума-баси. Далеко открылся простор озаренной лунным светом реки Сумида. Старый Хигаси глубоко вздохнул.

Старый Хигаси покинул Токио.

Зачем было оставаться? Почти все дела, ради которых он приехал в столицу, он выполнил. Ветер Тёсю и Сацума свищет на перекрестках столицы, на всех ее бесчисленных улицах и переулках. Дом старого друга Хияма, дом родного брата Аояги – все пропитано тлетворным дыханием этого ветра.

Он написал прощальное письмо барону Хияма, послал письменное извинение виконту Угаи, который заезжал к нему на дом, желая повидаться, и, положив за пазуху деньги на учение Сусуму, вырученные за облигации, на второй день после словесного поединка на даче Хияма покинул Токио.

Старый Хигаси сел в колясочку рикши, туда же поместилась его плетеная корзинка – увы, в этой корзинке не было приказа о назначении на пост губернатора; выезжая из района Синдзюку, он оглянулся и посмотрел на небо над дворцом. Был пасмурный майский вечер, небо обложили темные, грязноватые тучи, ни единый луч солнца не пробивался через их толщу – небо было мрачное, как мрачна была жизнь в эти последние годы, – казалось, просвета не будет. Тяжелый вздох, как будто сердце ему давил камень, вырвался из груди старого Хигаси. Полный уныния, он пустился в обратный путь на родину.

<p>Глава VIII</p>

<p>1</p>

В глубине души граф Китагава нисколько не сомневался в честности своей жены. Он отлично знал, что поведение ее безупречно, и, пожалуй, даже уважал ее. Где-то в глубине его сознания, вечно мутного от вина, огрубевшего от постоянного разгула, таилась мысль – возможно, граф сам не отдавал себе в ней ясного отчета, – что жена во многом стои́т неизмеримо выше его, во многом превосходит его. Но именно поэтому он находил удовольствие в том, чтобы при каждом удобном случае отравлять ей существование. Когда в минуту раздражения он смертельно оскорбил ее грязным обвинением, ему, разумеется, и в голову не приходило, чтобы между его женой и графом Фудзисава может действительно существовать незаконная связь. Вот почему, отправив жену в Нумадзу, граф очень скоро полностью позабыл все эти треволнения.

Когда вопрос с женой был таким образом улажен, жизнь графа Китагава снова вернулась в привычную однообразную колею. Граф Китагава любил посетовать на судьбу и утверждал, что живется ему очень тяжело. В самом деле, может ли быть на свете что-нибудь мучительнее скуки? Все его обязанности состояли в том, чтобы в официальные дни явиться во дворец в парадном облачении да побывать в Дворянском собрании. Все остальное время графу оставалось только есть, пить, спать и развлекаться.

Правда, кабинет графа украшало изрядное количество книг в переплетах с золотым тиснением, а на письменном столе рядом с ножом слоновой кости для разрезания бумаги лежали пачки европейских журналов. Но подобное убранство было всего-навсего подражанием стилю кабинета одного аристократа, с которым он близко сошелся во время своего пребывания в Европе, ибо страсти к чтению граф отнюдь не питал. Не увлекался он и садоводством, не испытывал особого влечения и к изящным искусствам. Стоявшую на мольберте в кабинете картину, писанную маслом, ценил главным образом за блестящую золоченую раму, а купленную в Италии скульптуру, при виде которой всякий раз краснела графиня, ценил вовсе не за плавность линий, а за то, что изображала она нагое тело, каковое обстоятельство и занимало графа больше всего. Только охотой, к которой он пристрастился с давних пор (единственная чисто мужская утеха, встречавшая одобрение и со стороны графини), он увлекался по-настоящему. Граф был хороший стрелок и всегда возвращался с богатой добычей. Но и это увлечение ослабело с годами. Игра в карты тоже перестала интересовать его с тех пор, как компания шулеров обобрала его до нитки в потаенных покоях одного игорного заведения, где граф имел обыкновение предаваться с друзьями азарту и куда внезапно нагрянули жулики, учуяв, вероятно, хорошую поживу. После этого случая граф стал несколько опасаться подобных развлечений и предпочитал, уединившись в будуаре со своей фавориткой О-Суми, сражаться в карты с ней, ставя то на колечко, то на шелковый пояс. Скука так изводила его, что, окончательно измученный бездельем, он придумывал новые странные развлечения: днем спал, а по ночам приказывал зажигать лампы или, повязав голову полотенцем, брал в руки плетку, а служанок и кучера заставлял бегать по комнате, крест-накрест обвязавшись шнурками таски. Эта странная забава называлась «охота на мышей». Но в последнее время граф увлекся новой интересной игрушкой – политикой.