Читаем Кукум полностью

Сколько мне надо было ждать? И речи быть не могло о том, чтобы вернуться, не поговорив с ним. Несмотря на то, что после принятия закона об индейцах мы находились в зависимости от федерального правительства, все равно я была убеждена, что никто не сможет помочь нам так, как Морис Дюплесси.

Там, у нас, никто даже не пытался отговаривать меня от этой поездки. Все знали, что это бесполезно.

В то же самое время, что и накануне, секретарша поднялась и собрала документы. Я немного побродила по городу, гуляя по тротуарам среди густой толпы. Некоторые рестораны выставили столики на улицу, и люди ужинали прямо под открытым небом, что показалось мне весьма приятной находкой. Я дошла до замка Фронтенак – это было еще более величественное здание, чем старый вокзал, оно напомнило мне старинный отель Хореса Бимера в Робервале. С нависавшей над рекой широкой террасы я увидела, как на горизонте вырисовываются горы Нитассинана.

Переночевать я вернулась к крепостным стенам. Глядя на звезды в небе, я с тяжелым сердцем думала о Томасе, он был далеко в лесу и ничего не знал о том, что я здесь.

На третий день секретарша взглянула на меня уже почти с остервенением. И все-таки знаком пригласила меня подойти к ней.

– Мсье Дюплесси возвращается. Но не стройте иллюзий. Его график очень загружен. Весь день у него назначены встречи.

– Я не уеду отсюда, не поговорив с ним. Скажите ему об этом, пожалуйста.

Она пожала плечами. Я вернулась в то кресло поодаль.

Прошло около часа, и вот деловой торопливой походкой вошел какой-то мужчина. Среднего роста, немного ссутулившийся, с орлиным профилем. Он схватил документ, протянутый ему секретаршей, и быстро исчез в кабинете. Был ли это он? Как мне в этом убедиться? Я всего лишь видела фотографии Мориса Дюплесси в газетах и журналах. В 1950-е годы в Пуэнт-Блё ни у кого еще не было телевизора, а политики не удосуживались почтить нас своим личным присутствием.

Время тянулось с мучительной медлительностью, а перед моими глазами все продолжалось шествие мужчин в строгих темных костюмах с очень деловым видом. Должно быть, им необходимо было решить очень важные проблемы. Важнее, чем жизнь юных инну, затерянных где-то в отдаленной резервации. Силы начинали изменять мне, и все-таки я отказывалась уходить.

Пробило ровно семнадцать часов, и секретарша собрала все свои папки. С тех пор я больше не видела мужчину с орлиным носом. Видимо, я была наказана за свою гордыню – нечего было и думать убедить кого-то вроде Дюплесси проявить интерес к судьбе моих соплеменников.

Я вышла в город, блуждая без цели. Потом снова вернулась на террасу замка Фронтенак. Когда-то Малек рассказывал мне, что инну доходили до самого Квебека, чтобы продавать шкуры, и когда сюда еще не пришли французы, они торговали ими с другими народами, например с могавками. Я попробовала вообразить, какой эта страна была раньше. Это оказалось трудно. У скалистых берегов все место заняли камень и бетон. В порту мокли большие корабли, извергавшие в небо клубы темного дыма. Дома доходили до самой воды.

На севере все побережье занимал завод по производству бумаги. Во дворе штабеля деревьев с обтесанными стволами ждали, пока их загрузят в машины, которые превратят их в древесное месиво. И там, у нас, лес тоже заканчивал жизнь таким же печальным образом.

Внизу насколько хватало взгляда тянулись пригороды. Сколько человек жили, скучившись в этих домах, тесно прижавшихся друг к другу, образовав слипшуюся и кишащую массу? Вот он, прогресс с его дымящими трубами.

Горы на горизонте напомнили мне, что для тех, кто умеет видеть, Нитассинан еще существовал. Если плыть по течению, то еще встретишь наши деревни, Эссипит, Пессамит, Уашат Мак Мани-Утенам, Экуаншиу Министук, Наташкван, Унамен-Шипу, Пакуашипи, Шехатшиу, Натуашиш. А поднявшись по реке, можно доплыть до Матимекоша, Кауауачикамаша и до Пуэнт-Блё, который на нашем языке называется Маштейяташ.

Наступила ночь, и я снова пришла в свой уголок под крепостной стеной. Растянувшись на шерстяном одеяле, я смотрела на звезды в вышине. Они утешали меня.

На следующий день я встала еще более опустошенной, чем когда ложилась спать. Я чувствовала себя старухой.

Секретарша не обращала на меня внимания. Должно быть, она сочла меня сумасшедшей. Что ж, вероятно, я такой и выглядела. Но память о погибших детях была сильнее желания вернуться домой. Женщина без перерыва стучала по пишущей машинке. Клацанье ее пальцев по клавиатуре разносилось по всему помещению, и я задремала, убаюканная этой музыкой. Понятия не имею, сколько я так проспала, как вдруг меня разбудил поспешный звук чьих-то шагов. Мимо прошел человек с орлиным носом, за ним просеменили с угодливым видом еще два типа. Прежде чем исчезнуть за дверью своего кабинета, он окинул меня любопытным взглядом.

Беседа шла весьма оживленная, за лакированной дверью из толстой древесины говорили на повышенных тонах. Те двое мужчин тоже зашли в кабинет. Прошло несколько часов, и вот наконец все вышли оттуда, за исключением начальника. Они тихо спорили о чем-то. Никто не улыбался.