В то лето моей первой беременности мы сшили одежду для младенцев, которым еще предстояло родиться, а Кристина помогала нам украсить ее. Приходилось спешить, дни становились все короче, и мы старались управиться поскорее.

Когда наступило время сниматься с места, все было готово. Мария с мужем направились к озеру Мануан, а мы через несколько дней пошли к Опасным перевалам. Переход получился легким. Через месяц мы уже были на нашей стоянке. К счастью, моя беременность уже была хорошо заметна.

Я не отправилась в поход с Томасом и его братом, оставшись с Малеком и Кристиной. Я понятия не имела, как все должно произойти. И предоставила всему идти своим чередом.

Когда начались роды и схватки усилились, в наш лагерь пришла повитуха. Кристина ей помогала. Рядом со мной был и Томас – именно он принял нашу малышку, когда она появилась из моего живота, помыл ее и положил мне на грудь, а новорожденная инстинктивно прижалась к ней. Я вслушалась в ее дыхание, стараясь уловить биение маленького сердечка совсем рядом с моим. Запах крови смешался с запахом елок, а мои волосы, намокшие от пота, облепили щеки. Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой уставшей.

Но при этом я чувствовала в себе силы восстать хоть против самого Аштена – только бы эта малышка ни в чем не нуждалась. Я поклялась ей, что она никогда не останется в одиночестве, как приходилось мне. Кристина улыбнулась и сжала мою руку. Она понимала, что чувствует сирота, какой я была, после рождения своего первенца.

Снаружи уже стемнело, когда Кристина наконец ушла к себе в палатку. Томас подбросил в печь дров и растянул надо мной и нашей дочерью медвежью шкуру. Потом присел рядом – проследить, не нужно ли нам чего-нибудь. Тогда я впервые увидела, как он плачет.

Анна-Мария

Анна-Мария унаследовала от отца взгляд раскосых глаз, его смуглую кожу, бархатистую, как наскальный мох, и его ванильный запах. Она взирала на мир с любопытством. Я полюбила ее больше всего на свете в тот самый миг, когда Томас дал мне подержать ее на руках и я услышала ее дыхание в теплом воздухе палатки.

К ее появлению готовился весь клан. Малек смастерил маленький гамачок, его нужно было подвешивать на колышках. Я повесила его над густым ковром еловой хвои – если вдруг перевернется, ей будет помягче падать. Кристина сшила ей зимние одежды, подбив изнутри заячьим мехом – она была убеждена, что мех должен быть с той стороны и плотно прилегать к коже ребенка. Томас сделал особую люльку на ремнях – чтобы я могла таскать ее за собой.

Появление младенца изменило весь жизненный распорядок нашего семейства. Ходить в поход с Томасом я уже не могла, и разлука с ним давалась мне тяжело. До этого жизнь в лесах имела смысл только если рядом был он. А теперь появилась еще и моя девочка. Я повсюду брала ее с собой – даже на охоту. Эти вылазки шли мне на пользу. Малышка, висевшая у меня на спине, почти все время спала, убаюканная мерным ритмом моих увязавших в сугробах снегоступов. Плакала она не часто, а в окружающий мирок всматривалась с таким интересом, что я замирала от радости. Лязг оружия ее не пугал, и так мы и жили – слившись друг с другом. Нет никакого способа научить тому, как стать матерью. Тут может быть только личный опыт.

Нас не оставляли одних. Кристина с Ма-леком всегда готовы были помочь. Но каждый вечер я оставалась в палатке с моей дочуркой наедине.

Когда Томас возвращался, то много времени проводил с нею, и тогда его лицо, обычно такое суровое, сияло. Часами он мог быть рядом с Анной-Марией, и было заметно, как ему тяжело дается разлука с ней. Можно научиться жить на расстоянии, но все равно сердце будет тревожно щемить.

Весной Анна-Мария пережила свой первый в жизни переход к Пекуаками. Мы положили ее в самую середину лодки, и надо было видеть, как осторожно Томас управлял нашим каноэ. Бывало, что я подтрунивала над таким его папочкиным чадолюбием.

«Да можно плыть и побыстрее, ведь не двигаться же со скоростью черепахи только оттого, что она девчонка».

Он только хмурил брови, не отвечая, и это веселило меня. В ущелье Мануан мы опять встретились с Марией – она тоже разродилась дочерью. Мы с золовкой в окружении остальных усаживались вечерами у костра и кормили грудью. Я же, в свой черед произведя на свет лесного ребенка, еще больше, еще глубже почувствовала себя женщиной инну, если это вообще было возможно. Рождение первой дочери изгнало последние сомнения из моей души, и после этого уже никто и никогда даже не намекал на мои корни. Для всех, и для меня самой тоже, вопрос был решен окончательно.

К лету я снова затяжелела, и на сей раз моя беременность протекала сложнее. Меня рвало, голова то и дело кружилась. Все поддерживали меня и заботились об Анне-Марии, когда я была не в состоянии это делать.