Участковый внезапно проснулся и высунулся с дежурки:

– А это, направление на вскрытие вы писать будете?

– Сам, Савченко, сам, – Петрович, похлопывая Сашу по плечу, подтолкнул его к машине.

Саша с наслаждением расправил затекшую спину, к нему в машину усаживались эксперты.

– Я кое-что забыл,– сказал Саша, неловко вытаскивая из чемодана, стоящего под ногами, полиэтиленовый черный пакет для мусора, аккуратно сложенные им в чемодане принадлежности от его движения ссыпались в одну кучу, он поморщился. Саша выскочил из машины в противную сырость, очень быстрым шагом направился к месту, где лежала некогда симпатичная, а теперь холодная и совершенно мертвая Зенкина Елена Александровна. Там наломал вокруг нее сухие верхушки каких-то прошлогодних травянистых кустов, неловко заталкивая их в пакет. Дождь усилился, кусты ломались плохо, какой-то веткой Саша занозил себе палец, с досадой он сунул грязный палец в рот, попытался выгрызть занозу. Ветки местами порвали пакет, он завернул его в сверток.

Когда он, совсем уже мокрый, подходил со своим свертком, народ в машине посмеивался. Но при его возращении смешки стихли. Он рассержено запихнул сверток в чемодан.

На полпути Иван не выдержал, повернувшись к Саше, спросил:

– Саня, а ты в лобик-то ее поцеловал?

–Зачем?

– Ты что, не знаешь, старую следственную традицию? Свой первый труп следователь должен поцеловать в лоб, иначе не будет тебе удачи в следствии.

– Это не первый мой труп, – Саша надулся и отвернулся к окну, посасывая раненный палец, благо ехать было совсем недалеко.

Криминалист с Ваней хихикнули.

– Вот не видать тебе, Саня, удачи, не чтишь ты традиции.

1980. Андрей Пранкевич

– А мой папа – китаец? – спросил я, наблюдая над круглым зеркалом, как мама Ляля собирается на дежурство. Сколько себя помнил, я называл свою мать по имени.

– С чего ты взял?, – мать недовольно оторвалась от сборов.

– Ну, у меня глаза узкие.

– Твой отец умер и он не был китайцем, иди, ешь пельмени.

Я еще раз осмотрел свое отражение. На Лялю я совсем не похож. Ляля – красавица, все у нее ровное гладкое и круглое. А у меня только глаза такого же цвета, карие. Но маленькие и узкие, как у китайца с опущенным верхним веком. Уши у меня разные и слегка пожеванные. Но больше всего расстраивал подбородок – маленький, слишком плавно переходящий в шею.

– Ляль, а он был киргиз?

– Нет.

– А кем он был?

– Не знаю, ешь молча.

Я поболтал ложкой в мутном бульоне с морковкой, выловил и без аппетита пожевал рыбный столовский пельмень – не вкусно.

– Ляля, когда Петровна умрет, я буду один жить в ее комнате?

– Будешь.

– Скорее бы сдохла, – вздохнул я, но закончить вздох не успел, сильный подзатыльник нагнал меня, я ткнулся лицом в миску с пельменями, больно ударившись об эмалированный край губой. Настроение сразу испортилось. Еще поболтал ложкой в миске:

– Тебя в школу вызывают.

– Из-за чего?

Всем своим мелким существом я почувствовал закипающую в Ляле ярость, и от этого мне становилось лучше.

– Из-за тритона.

– Что еще за тритон!?

– Я в школе тритона съел.

Ляля смотрела на меня почти с отвращением, она даже не спросила, как это у меня получилось.

Я поймал около школы небольшого тритона, зачем-то сунул его в карман, принес на уроки. На уроке я достал тритона, он был таким беспомощным и весь в моей власти. Сначала я тыкал его ручкой, загородив ото всех ладошкой. Но вскоре эта игра наскучила. Я сунул тритона в рот, оставив его заднюю лапку наружу. Лапка мелко дрожала. Это трепыхание было приятным, в животе расползалось что-то теплое. Вдруг одна девочка повернулась ко мне и завизжала. Стали оборачиваться остальные, мне стало смешно. Но тут я увидел, как ко мне подходит учительница, небольшое усилие – и тритон проглочен. Потом меня выгнали с урока, отвели к директору, я там или молчал, или говорил, что ничего не было. Глядя по верх учительских голов, я пытался вызвать в себе ощущение трепыхания живой тритоновой лапки, испуг девочки и мои порывающиеся смешки, но учителя все время мне мешали.

Потом они велели передать матери, чтобы она пришла в школу. Я почти забыл об этом. Я силился вернуть то необычное ощущение, а оно все уплывало от меня.

Я услышал, как Ляля хлопнула входной дверью:

– Дебил.

Но я уже думал про кошку. Кошка была моей тайной. И моим верным способом почувствовать трепыхание.

Я, как обычно, сидел на подоконнике. Была зима, я скучал. Я не любил холод. И тут я увидел, как во дворе взрослые мальчишки засунули кошку в авоську, завязали ее ручки, а потом кидали в кошку камнями. Кошка сначала пыталась убежать, но авоська мешала ей, парни ногами снова толкали ее в центр круга между собой. Один мальчишка принес откуда-то метлу, и тыкал кошку ее прутьями, второй поджег какие-то тряпки и кидал их в деревянную помойку. Под общее ликование помойка разгоралась. Мальчишки продолжали мучить кошку. Когда кошка упала от очередного удара, тот, что сделал поджог, схватил ее за хвост и еще живую кинул в огонь. Остальные встали рядом, замолчали, и, не отрываясь, смотрели в огонь.