Читаем Кровавый век полностью

В колхозах Сталин нашел способ соединения общегосударственного и частного интереса. И не столько в системе трудодней – потому что государство полностью распоряжалось во всем коллективном хозяйстве и всегда могло обобрать колхоз и колхозников до нитки, – сколько в системе приусадебных участков. В конечном итоге в эпоху «развитого социализма» колхозники жили достаточно безбедно по принципу «Богу Богово, а кесарю кесарево»: государство распоряжалось крайне неэффективными большими сельскохозяйственными предприятиями, крестьяне жили за счет собственных приусадебных участков да еще того, что безнаказанно «брали» из колхозных складов по ночам, а то и средь бела дня. Потребление на селе в брежневские времена очень выросло, но это не было производственное потребление – заработанную копейку крестьянин тратил даже на маринованные огурцы в магазине, но только не на орудия производства. Для этого был колхоз, в котором на огромных фермах и необозримых полях как попало выращивалось и выкармливалось в больших масштабах все для государства. Через приусадебный участок и просто через сумки колхозников в «потребительскую корзину» перетекал отчасти и доход большого аграрного производства, потому что пахался участок колхозным трактором или лошадьми. Убытки государство переводило на колхозы через цены на машины и удобрения, все дальше разрушая свой аграрный базис.

Что-то подобное назревало в перестроечное время в промышленности. Организацию кооперативов масса инициативных людей восприняла как сигнал к созданию при социалистических предприятиях чего-то похожего на приусадебные участки. Кооперативы поначалу устраивались на производственных площадях предприятий, с использованием их имущества и оборудования, как приложение к основному производству, предназначенное для облегчения жизни членов коллектива. О такой судьбе мечтали и простые рабочие, но, конечно, досягаемой она стала только для избранных. Это открывало перспективу полного захирения государственной большой промышленности и разворовывания ее ресурсов оборотистыми менеджерами.

Такой же в сущности могла стать и реформа власти.

Поначалу о ликвидации монополии КПСС никто не помышлял ни в руководстве, ни в широкой общественности. Шла речь лишь о контроле избирателей над конкретными представителями власти, реально – о выдвижении нескольких кандидатур на одно место на выборах в советы разного уровня.

Партии как целому отводилась роль большого колхоза, который производит что-то общезначимое политическое и идеологическое для общего блага государства и народа, а реальные властные должности превращались в «приусадебный участок» отдельных политических деятелей. Коммунистическая партия, таким образом, была бы обречена на захирение и разворовывание, как и колхоз или социалистическое предприятие. Реформы оказывались приделыванием к социалистическому автомобилю крыла, которое могло только тормозить движение.

Наконец, подобная перспектива вырисовывалась и для всего социалистического государства. В роли «приусадебных участков» здесь выступали регионы и в первую очередь национальные республики, а «единому, могучему» Союзу отводилась роль общего хозяйства, который своей армией, силовыми структурами и военно-промышленным комплексом создает «крышу» для «приусадебных участков» региональных элит.

Когда исчезла перспектива военного столкновения с НАТО, союзная крыша потеряла опоры. А коммунистическая идеология уже не давала никаких стимулов для последующего социального развития.

Реформирование общества требовало средств. Их можно было взять только в одном месте – у военно-промышленного комплекса и вооруженных сил. Для этого необходимо было пойти на компромисс с США и странами НАТО и прекратить «холодную войну».