Читаем Кровавый передел полностью

Правда, нельзя сказать, что вульгарное шило в моих руках украшает образ бойца невидимого фронта. Но это лучше, чем взрывами кромсать беззащитную болтливую газетную братию. Какую бы они чушь и ересь ни несли на своих белых полосах. Не нравится тебе статья о тебе же, государственном отце и благодетеле народном, прочти её да используй по прямому назначению собственного высокопоставленного ануса. И все будут довольны — и ты, и твой анус, и общество.

Через минуту мы закончили мероприятие и вернулись к своему джипу. Дождь усиливался, смывая все следы криминального действа. Еще радовало то, что все наши четыре колеса были в полном порядке. Включая пятое, запасное.

— Куда теперь, командир? — поинтересовался Никитин.

— Вперед, — ответил я. — Глянем, чем дышит наша молодежь. Какими испарениями и химикалиями.

— Чем-чем? Небось «бээф-два» или ацетоном. Лаками, — понял меня буквально мой товарищ. — Или ханку варят. Сейчас все без рецептов. Были бы башли — и баян[200] с дрянью твой!..

Я, согласно покачивая головой, следил за дорогой — искал адрес, который был получен мною от Нинель Шаловны. Эх, Нинель, Нинель Шаловна, как же это вы забыли сообщить такую мелкую подробность, как поездка в страну басков, сиесты, кровавых коррид и антифашистских центров? Вместе с сыном. И его друзьями. Странно-странно. Все рассказали о суконной фабрике имени Анастаса Микояна, а о путешествии трехгодичной давности почему-то запамятовали. Значит, на то есть свои причины. Какие?

Нет, не люблю я семейных разборок. Эти тонкие душевные нюансы. Эти дипломатические сношения на высшем уровне. Кто прав, кто виноват? Что делать?

Конечно, можно обратиться к мадам Нинель Шаловне с убедительной просьбой рассказать всю правду. С раскаленным утюгом. Для её упитанной курсанки.[201] Увы, боюсь, я не буду правильно понят. Общественностью. И генералом Орешко. Хотя высокопоставленный чиновник-супруг, быть может, и рад будет такому обороту событий. Нет, не хочу доставлять радости кремлевскому ложкомойнику.[202] Разберемся в ситуации собственными силами.

Плутали мы по району недолго — сквозь сетку дождя нужный нам адресок таки был мною замечен. Многоэтажный, стандартный жилой клоповник. С такими страстями, что гений Шекспира сразу бы увял от недоумения: как можно так жить? Можно жить, если пообвыкнуть, чай, не сэры и сеньоры, не графы и гранды, не пэры и мэры!

Да, в доме жили простые, закаленные в битвах с властью и жизнью люди. Если судить по разбитым окнам в подъезде, раскуроченным почтовым ящикам и нецензурным выражениям, коими были испещрены стены и лифт. Любой житель с берегов Темзы или Потомака от увиденного сжевал бы собственный котелок или ковбойскую шляпу и долго бы мучился изжогой и мыслью, как там живут эти несчастные, где фраза «фак'ю» есть основополагающая в отношениях между ними и всем миром.

Что на это можно ответить вам, господа? Живем, как можем. Малокультурно. Не пользуясь благами цивилизации. По принципу: свое говно не пахнет. И тут ничего не поделаешь — нужны столетия, чтобы граждане научились справлять малую нужду не в лифте, а просились, например, к соседям. А те бы не отмахивались топорами от назойливых просьб пританцовывающих просителей, но провожали к нужному месту. За плату, разумеется. В фунтах стерлингов. В долларах. Либо в карбованцах. Либо, на худой конец, в манатах.

Зажимая нос, мы с Никитиным поднялись на последний этаж. В кабинке общественного туалета, исполняющего одновременно роль лифта. В общем коридоре, заставленном санками, ящиками и мешками с картофелем, присутствовал неистребимый и непобедимый запах коммунального насильственного братства имени Карла Маркса и бородатого гея его Фридриха.

Как тут не вспомнить цитату, быть может, к месту: «Энгельс показал, что подлинная индивидуальная половая любовь (а не физическое только половое общение) возникла сравнительно недавно, что в рамках эксплуататорского общественного строя она не могла свободно развиваться. Расцвет воистину свободной и подлинной любви наступит при социализме и создаст прочную основу для настоящего брака, нерушимой семьи… Новые поколения, в которых мужчина не покупает себе женщину, а женщина не боится отказаться отдаться любимому мужчине из экономических соображений, выросли и создали себе новые формы взаимоотношений и соответствующую им мораль…»

Представляю, в каких классических позах создавалось сие философическое, бредовое откровение.

Между тем Никитин нашел нужную нам квартиру. Утопил кнопку звонка. Дверь моментально открылась, как в сказке, точно в теремке ожидали дорогих гостей. Однако, судя по выражению лица представителя нового и молодого поколения, ждали не нас. Кого?

Юноша был долговяз, прыщеват и невозмутим. Акселерат. С тонкими пальцами пианиста и любителя гонять Дуньку Кулакову.

— Привет, Евгений, — сказал я ему. — А мы к тебе, Евгений.

— Ко мне?

— С визитом вежливости.

— Не понял вас.

— Ищем твоего друга Рафаэля, — признался я. — Я ваш новый участковый. Он тоже, — кивнул в сторону Никитина, — лейтенант Стручков…

— А вы?