Читаем Кровавый передел полностью

Нет, Нинель Шаловна не считает рождение сына ошибкой. Ошибка её в другом: когда поступило предложение от комсомолького вожака ехать покорять столицу, она, дурочка, согласилась. И вот плачевный результат — Рафаэль с мужем на ножах. А ведь дружили. До совершеннолетия сына. Когда супруг в день рождения мальчика пошутил, подарив ему резиновую, надувную куклу. При гостях. Разумеется, тонкая натура Рафаэля была оскорблена… Потому что с девочками мальчик не водится. Дружит только со сверстниками или постарше. (Мама, как я понял, не догадывалась о криминальных слабостях сына.) Любит театр режиссера…

Тут Нинель Шаловна запнулась, пытаясь вспомнить фамилию современного Станиславского. Не вспомнила. А я был слишком далек от театральных подмостков, чтобы знать, какими культурными мероприятиями ныне увлекается гомосексуальная молодежь. Хотя сию деталь (театральную) отметил. Про себя.

Затем задал ещё несколько вопросов, касающихся, в основном, дружбы Рафаэля с мальчиками. Не помнит ли Нинель Шаловна имен, прозвищ, характерных черт; какие, пардон, велись разговоры; быть может, сын делился тайнами с мамой? На все эти мои мусорные вопросы Нинель Шаловна ответила с интеллигентной стеснительностью:

— Александр Владимирович, вы знаете, они в таком возрасте все скрытные, пугливые, похожие друг на друга. Хрупкие такие. Не помню никого конкретно. Слушали музыку. Такую быструю, агрессивную… Металлическую, кажется? Да, на альбомах такие… неприятные… ужасные…

— Морды, — помог я женщине. — На чертей похожи?

— Да-да, именно, — согласилась моя собеседница. — Но не шумели. А что касается тайн? Какие могут быть тайны? Рафаэль — мальчик открытый, доверчивый, ранимый…

Да, каждая мать видит в сыне то, что хочет видеть. Мать оправдает даже сына-душегуба: не виновата её сердечная душенька, это все лихие людишки сманили на разбойничью дорожку… С топориком наперевес.

Что тут сказать? Сказать нечего. Матери. Лишь пообещать, что будут приложены все усилия, чтобы найти её роднулю. Живым или мертвым. (Естественно, шутку я оставил при себе.) Затем, получив адресок лучшего друга Рафаэля, я засобирался уходить.

— Вы уж постарайтесь, Сашенька, — сказали мне на прощание. — Если найдете Рафа, скажите — мама готова на все. Вплоть до развода. Да-да, вплоть до развода.

Вот за это, повторяю, не люблю заниматься гражданскими, условно говоря, делами. Много разговоров, душевных переживаний, субъективных мнений, пустых обещаний и угроз, грязного белья и слез, а результата нет. А если и есть результат, то, как правило, никчемный, как собачье дерьмо на солнечной лужайке парка, на которое, между прочим, можно весьма неприятно наступить праздничной туфлей.

Пообещав сделать все, что в моих силах, я наконец распрощался с бывшей вальщицей суконной фабрики, а ныне дамой света и полусвета. Надеюсь, она была откровенна со мной? У неё нет резона дурить нам голову. Сын, какой бы он ни был, слишком дорогая цена для игр. Банальная истина, да. Но это так, по-моему. В данном случае.

На шум появился Никитин. С подозрительно-довольной ухмылочкой. Я повел носом — сивушное амбре испортило мне настроение.

— Е'твою мать! — выматерился я. Когда дверь квартиры за нами, разумеется, захлопнулась. — Что за дела? Пока работаем…

— Так это же… После вчерашнего. После баньки, — оправдывался Никитин. — Ты уж больно суров, начальник.

— Суровая обстановка, товарищ, — ответил на это я. — Враг не дремлет и ждет, когда мы совершим трагическую ошибку.

— Иди ты к черту, — не понял шутки Никитин. Иногда я шучу слишком удачно, это правда.

Мы вышли из подъезда — гранитные крутобедрые нимфы бескрайних полей по-прежнему рассекали весенний воздух серпами, навевая почему-то мысли о хлебе насущном. То есть хотелось жрать. В час обеденный. И неуютный от мелкокалиберной мороси. В такую погоду лучше наклюкаться чаю с клюквой и забыться. В романтических грезах. О белых пароходах и теплых островах. С кипарисами. И аборигенками. С кокосовыми титями. Эх ма, райское наслаждение!

Эх ма, дела-дела. Делишки. Мы сели в джип — Никитин включил печку, и «дворники» сразу же скрипуче зашкрябали по стеклу, точно серпы по асфальту. На зыбкой речной волне пыхтел трудолюбивый буксир «Отважный» с гигантской дымоходной трубой. «Чертово колесо» в парке, вздрогнув разноцветными лодками, пришло в движение — неужели нашлись любители топографии и острых ощущений? Что там говорить: живуч человек, все время подавай ему хлеба и зрелищ.

Ну, зрелища могут подождать. А вот куснуть кусочек хлебушка. С колбаской. Домашнего изготовления.

Что интересно — нас было двое, а мысль одна: не заехать ли в гости? В дом нам родной, который находился в пяти минутках неспешной езды. Или в двух, если забыть про светофоры и тормозную педаль. Мы с Никитиным переглянулись, я проговорил:

— Газуй, каскадер! Поехали перекусить.

— Есть, гражданин начальник, — самодовольно ответил водитель.

— Но помни: враг таки не дремлет!