Читаем Кровавый передел полностью

— Ну как? Ас?! — восторгался Резо, оккупировавший, кажется, навсегда удобное средство передвижения.

— Ас-то ас, — покачал я головой. — Только когда ножками-то? Топ-топ?

— Э-э-э, Александро, — замахал он руками в ответ. — Этого никто не знает. На следующей недельке консилиум… Будем диагностировать… Необходима психическая сублимация…

Я понял, что Резо крепко обжился в госпитале, если козыряет такими специфическими словцами. Все это мне не очень понравилось, но мы торопились, и я отделался лишь легким предупреждением о том, что через день-два он должен отсублимироваться до состояния самостоятельного хождения, иначе… И потом, кажется, его, жениха, ждут на далекой железнодорожной ветке. Или он, донхуан, позабыл о своих обещаниях честной девушке?

— Ничего я не забыл, — огрызнулся Хулио. — Такую, захочешь, не забудешь. Любвеобильная… без буквы «о» в этом слове, вах, как крольчиха! — И неожиданно набросился на меня: — И ты тоже хорош, Алекс!

— А я-то тут при чем?

— Бросил меня. На произвол копилки,[189] - объяснил Резо. — Надо же думать, что делаешь!

Я обиделся и сказал, что в следующий раз он, привередливый, будет оставлен в берлоге. С медведицей.

Такая встреча была вполне возможна в будущем, и поэтому Резо тотчас же повинился, мол, я его не так понял, он готов хоть сейчас на три тысячи восемьсот какой там километр!.. На инвалидной коляске. По шпалам.

На этой оптимистической шутке мы и расстались. Ас покатил обхаживать апельсинами и мандаринами медсестричек, без которых он как без рук, а мы с Никитиным отправились по делам, имеющим важное государственное, ёк-теремок, значение.

В полдень у нас должна была состояться встреча с мамой Рафаэля, организованная при участии генерала Орешко. Встреча обставлялась с такой тайной, что казалось, мы с бедной женщиной собираемся обговорить условия свержения ныне действующего режима. И её супруга.

Пришлось покружить по городу, выполняя инструкцию командования, не понимающего, что в такую погоду все вражеские спецагенты сидят в уютных домах и гоняют чаи. С баранками, женами и ежевичным вареньем. (Даже самый матерый служака боится простуды. Больше, чем пули.)

Потом мы припарковали джип у гранитной набережной, выбрались из него. По весенней реке плыла ржавая баржа, груженная новенькими, похожими на лакированные туфельки автомобилями отечественного производства. На противоположном берегу мок ЦПКиО им. М.Горького с «Колесом обозрения». Из парка доносились модный мотивчик песенки и запах пережаренного общепитовского шашлыка. Мы с Никитиным переглянулись, сглотнули голодную слюну и отправились на встречу. В дом, который был построен в эпоху расцвета советского монументализма: гранитные грудастые крестьянки с серпами встречали нас у входа. Пряча свои детородные органы от опасных орудий сельскохозяйственного производства, мы прошмыгнули в подъезд. Один раз не только палка сучковатая стреляет, а и баба каменная серпом стрекает, ей-ей!

Я уж, грешным делом, решил, что у нас будут ломать ксивы или переспрашивать пароль со славянским шкафом и тумбочкой, да, к счастью, все обошлось без этих формальностей. Встречал нас молоденький служивый с лицом бывшего комсомольского активиста. Никитин знал его, видимо, с самой положительной стороны; они кивнули друг другу, как разведчики в тылу врага, и удалились на кухню. Пить чай. Я же отправился в гостиную на конфиденциальную беседу. С госпожой Ш.

К моему облегчению, мать Рафаэля оказалась женщиной милой, симпатичной, без барских замашек. Что может быть страшнее стервы высокопоставленного муженька, считающей, что мир теперь у её ног, которые она изредка раздвигает, выполняя нетрудоемкую работенку в супружеской койке.

Нинель Шаловна (так звали мою собеседницу), вероятно, полностью испытала прелести коммунистического быта и бытия с карьеристом, торопливо шагающим к зияющим высотам власти, и поэтому сумела сохранить в себе естественность и простоту. По её словам, ошибку она совершила ещё тогда, когда работала вальщицей на суконной фабрике имени Анастаса Микояна. Согрешила она, нет, не с руководителем коммунистической партии, а с посланцем солнечной Гранады — пылким Хосе-Родригесом, направленным антифашистской ячейкой для обмена опытом. Что-что, а опыта у Хосе хватило на весь девичий коллектив суконной фабрики: через положенный срок десяточек чернявеньких хосенят уже носились друг за дружкой по фабричному двору, напоминая мамам о яростных ночках любви с испанским сеньором, отозванным на родину по причинам постоянных международных скандалов. Скандалы устраивали отечественные мужланы, которые, кроме дрына из забора, ничего не могли противопоставить гранадскому гранду.