Куган почему-то считал, что не способен к счастью, но его закружило и понесло, растерянного, светящегося, переполненного чужой жизнью. Двумя жизнями. Судьба, как теперь ему виделось, складывается совершенно необыкновенно, из больших трагедий, случайных пустяков и сладких неизбежностей. Любовь вернула ему потерянный интерес к череде дней. Тяжелая вода глубинного кошмара перестала обжимать его тело.

Родившегося мальчика назвали Захар. Куган хорошо себя чувствовал рядом с младенцем. Смотрел на него и видел золотистое сияние. Красота Насти передалась ребенку, отразилась в растерянных глазах, лице, хрупкости движений. Куган превратился в комок любопытства: его интересовали все изменения, что творились с Захаром, его первые привычки и потребности, таинство проклюнувшейся судьбы, которая была истинным чудом, гораздо большим, чем дыхание под водой.

Но кошмар не ушел. Лишь затаился, выжидая в крови, в тканях – пузырьками нерастворенного газа. Затаился почти на год, чтобы в один миг разорвать его тело на кровоточащие ошметки.

Переступив порог с именами жены и сына на губах, он понял, что квартира пуста. Навсегда. В темном коридоре висел металлический запах крови и испражнений. Под ногами хлюпало. Он зажег керосиновую лампу и увидел, что пол гостиной залит розовой водой, в которой плавали нити водорослей.

Настя лежала на кровати. Ее лицо было истерзано зубами и когтями, тонкая шея сломана, в воронкообразной ране под ключицей засохла кровь. Рядом с кроватью, под книжной полкой лежала груда детских костей, обглоданных до алых прожилок.

Разум Кугана заволокло безумием. Он рванулся к окну. Третий этаж – достаточно, чтобы все отменить, зачеркнуть, закончить. Окно не открывалось. Бывший водолаз остервенело дергал за ручки, тянул, но чертово окно не открывалось. Куган поднял табурет, перехватил за ножку и саданул с размаху. Толстое стекло завибрировало, но выдержало. Удар оставил в центре небольшую белую выемку, от которой по круглому окну расползлось вдруг бледно-зеленое уродливое свечение, и в этом мертвецком свете Куган увидел прошмыгнувшую за окном рыбу. Еще одну.

Табурет выпал из рук.

Это было невозможно… Это…

«Это… то…»

Водянистое пение стихло, и он врезал головой по пуговице золотника. Из шлема фонтаном брызнули белые пузыри, похожие на металлические шарики. Заклокотали, забарабанили о подволок.

Каюта. Пристегнутый к койке мертвец. Нечто за дверью, в коридоре.

Ему привиделось… ненастоящее спасение, ненастоящая жизнь, все эти месяцы…

Круглоротая тварь обманула его.

Нет… нет, нет, нет! Морок не мог быть столь долгим, цельным, обыденно-муторным, возвышенно-радостным, разрушающе-диким, любым!

Во всех трех иллюминаторах качалась зеленоватая темень каюты. Батарейка фонаря готовилась умереть.

«Зато Настя и Захар живы…» – мелькнуло в раздавленном разуме.

Идиот! У тебя нет жены и сына, нет и никогда не было!

Бросив фонарь, водолаз вывинтил нож, перехватил острием к себе и ударил в толстое стекло переднего иллюминатора. Брызнула белая крошка.

Он просто заблудился в кошмарах и должен выбраться.

Размахнулся и снова ударил. Стекло задернуло паутиной трещин.

Он должен проснуться: под миноносцем, в морском госпитале, между бойких строф мертвых поэтов, в лабиринтах загробного Севастополя, на пороге детского дома, в немой правде революционной хроники, в объятиях Насти – где угодно, только не здесь!

Отвел нож – ударил. Из пробоины заклокотали пузыри. Куган закричал.

Мертвец на койке вторил.

<p>Свет мой, зеркальце</p>

Климов упал, ударившись затылком о край кровати. За окном висела луна. Икры сводило судорогой. Зеркало лежало на полу: кладезь странных историй. Забыв о боли в ногах, Климов вскочил и ринулся опрометью в ванную. По коже сновали мурашки.

«Быть того не может!»

Климов таращился через прихожую на арочный проем спальни. Утер пятерней взмокшую лысину. Заставил вращаться забуксовавшие шестеренки. Облик усача отпечатался в голове четче, чем история, которую он, похоже, слушал несколько часов. Отрывки плавали в памяти, как лоскутья в мутной воде.

«Я будто за стекло заглядывал, прозрачное только с моей стороны. И оттуда мне рассказали о медных головах и русалках».

Климов доверял зрению, гордился хладнокровием: на похоронах не проронил и слезинки, в то время как жена буквально тронулась рассудком. Списывать произошедшее на усталость? Его смешили герои ужастиков, которые, столкнувшись нос к носу с проявлением паранормальной активности, половину хронометража загораживались от истины.

Нет, не усталость, не раннее слабоумие. Тут другое.

«Например?»

«Например, байки о Вурдалаке – не совсем и байки».

«Например, оно рассказывает истории, полные нечисти, и показывает картинки».

Ушибленный затылок саднило.

– Эй, есть там кто?

Конечно есть. Кот Баюн с полной торбой жути.