– Погода портится, – сказал визитер. Тихий, скрипучий голос, странно резонировавший в Бабе. Владелец гостиницы уставился на волосатика. Сальные патлы, угловатое лицо цвета рыбьего брюха, заляпанные грязью говнодавы. Запах испорченных продуктов. Ностальгический запах Господнего хлеба. – Я буду жить здесь, – проскрипел гость, не поднимая на Бабу глаз. Баба забыл о Жажде и об опаздывающей Джулии. Он шагнул к незнакомцу. Незнакомцу ли?

– Вейгел?

Длинные пальцы убрали за ухо волнистую прядь. Утопленные в лужицах темноты глаза блеснули. Два единоверца, два кровососа встретились спустя пять лет.

– Здравствуй. – Вейгел напоминал мумию, упакованную в нацистскую форму. Кожа – как воск, нанесенный на череп тонким слоем. Бывший управляющий чинжовного дома, бывший бойфренд Виктории Майоровой, а ныне – вылитый Мрачный Жнец, входящий без стука в дома. И Баба, не привыкший стучать, почувствовал пробежавший по позвоночнику холодок.

– Где ты был? – Баба обернулся на открытую дверь.

– Север, – односложно ответил Вейгел. – Эскимосы. Мы основали новый орден, но все кончено.

– Кончено?

– Оболочка Бога разрушается. Мы вернулись в Чехию за новой.

– Она здесь? – Беспокойство сменилось мукой всепоглощающего голода, ломкой постящегося наркомана, которому показали шприц. Баба вгляделся в универсал. На заднем сиденье кто-то был. Силуэт… женщина, шевельнувшая головой. – У вас есть Господний хлеб? – спросил Баба дрогнувшим голосом. – Совсем чуть-чуть? Вы угостите меня? – Мысль, осенившая Бабу, была подобна разряду электричества. – Оболочка? Одноглазый Бог выбрал меня в качестве оболочки?

– Нет. – Вейгел очутился за спиной Бабы, тупого бугая. Они с Пандорой превратили современный поселок эскимосов в Содом, населенный племенем перепуганных дикарей. Покинуть Прагу было его идеей, и причина заключалась в том, что Вейгел ревновал Пандору к другим апостолам. Ревновал так сильно, что уничтожил бы весь мир, лишь бы она принадлежала только ему. У Вейгела имелись кое-какие соображения насчет того, как этот план реализовать.

– Пандора сама не понимает, чего хочет, – сказал с придыханием Вейгел. – Я покажу ей путь. Проведу во тьме.

– Ты свихнулся, прия…

Вейгел выбросил вперед руку. Улу, кроильный нож эскимосов, перерезал Бабе горло. Струя артериальной крови брызнула в лицо, в открытый рот Вейгела.

– Все будет хорошо, – услышал захлебывающийся Баба. За розовой пеленой расплывалось асимметричное лицо Вейгела, причудливое оружие, зажатое в его кулаке, между средним и безымянным пальцами, похожее на уменьшенное лезвие секиры. – Ты – последний, не считая меня. – Вейгел вспомнил сложенные на снегу тела апостолов – тех, кто прислуживал Пандоре в их добровольной ссылке в Гренландии. – Когда настанет время перехода, я стану сосудом. И мы всегда будем едины.

Баба упал на колени, заливая кровью паркет, тщетно пытаясь перекрыть брызжущий из раны поток. Вейгел протянул к жертве свободную от ножа руку. Под его ногтями скопился черный грибок. Баба знал, что умирает, но и при смерти он ощутил возбуждение. Господний хлеб из-под ногтей убийцы был бы так сладок сейчас…

– Я сказал ей, что ты – Иуда. Что вы все предали ее, кроме меня. – Вейгел потрепал Бабу по щеке.

«Никто не отбирал у тебя Пандору», – подумал Баба. И попытался губами обхватить палец Вейгела, но тот убрал руку. Баба упал лицом в пол. Багровая лужа ширилась, омывая рифленые подошвы вейгеловских ботинок. Пандора наблюдала из машины, как один ее крестник убивает другого, и ничего не могла с этим поделать.

Прежде чем увезти свою повелительницу в холодную комнату их нового дома, Вейгел положил труп Бабы внутрь каменного моста, в отверстие для отвода вековой воды.

<p>3</p>

Петр проснулся на полу пансионата для аутистов. Вернее, на матрасе, который он стелил между шершавой плиткой кухонной зоны и ковровым покрытием общей гостиной. Поэт сравнивал сон с океаном, в котором тонешь. Петр вынырнул из мелководья даже не сна, а скорее тошного оцепенения. Как тина, прилипшая к ноге, потянулась в реальность мысль: тут есть кто-то еще.

Конечно есть.

Пятеро подопечных, и они могут свободно перемещаться по квартире. Петр, здешний ключник, следил, чтобы ребята не покинули пределов пансионата, запирал канцелярию, кухонные ящики, кладовую и холодильник, но не двери спален. Либор, мучимый ночными кошмарами, вскакивал несколько раз за ночь и просил, чтобы ассистент снова и снова укрывал его одеялом.

Так что, безусловно, дурень, здесь кто-то есть.

Петр вмял затылок в жесткую подушку. Не нужно было сверяться с мобильником, чтобы установить, что проспал он от силы час. В конце коридора, в прачечной, гудела стиральная машинка, запущенная около десяти. Он лег ближе к полуночи, утихомирив Гектора. Режим «Гигиена» – это негромкий трехчасовой концерт в исполнении японской техники.