Илья не нашел в себе сил возражать. Он побрел к отворенным дверям. Толпа расступалась, шушукаясь, кидая осуждающие взоры. Изувеченные создания пропали, вернулись в свой ад внутри головы Ильи. Притаились до подходящего момента.

На улице завывал ветер. Ранние сумерки окутывали район с романтическим названием Винограды. Пылали факелы Страшницкого крематория. Илья понятия не имел, сколько требуется времени, чтобы огонь уничтожил труп. Останется ли от Леси горстка костей, или и кости рассыпятся в печи? Ее волосы загорятся первыми… ее волосы…

Илья побрел по рельсам, обхватив себя руками и мелко дрожа. На трамвайной остановке сел и привалился спиной к ограде. Он стучал зубами и смотрел на творение архитектора Мезера, пожравшее тысячи тел. Кто-то подошел к нему вплотную: ботинки, отороченные мехом, голубые джинсы на женских ногах. Илья не поднял глаз, заранее зная, что увидит очередного пациента лепрозория, экспонат кунсткамеры, фею отложенного в долгий ящик наркотического трипа.

Он зажмурился и посчитал до пяти. Когда он разлепил веки, рядом на корточках сидела Вика. Снежинки пикировали на ее волосы, теперь короткие и русые.

«Ты настоящая?» – спросил Илья телепатически.

Вика ответила вслух:

– Ну вот. Оставила тебя на минуту, а ты взял и сошел с ума.

– Что ты тут делаешь? – Илья обрел дар речи.

– То же, что и ты, – сказала Вика, глядя на него сочувственно. – Прощаюсь с Лесей. – Она протянула руку, но он вжался в ограду. – Что с тобой? Ты под кайфом?

– Нет, я чист. – Он встал, она встала вслед за ним. – Я больше не употребляю.

– Хорошо. Я тоже. – Вика сощурилась от порыва ледяного ветра. – Пойдем куда-нибудь. Поболтаем в кафе.

– Не о чем болтать.

– Ну, брось. Как ребенок, ей-богу.

Восемнадцатый трамвай подкатил к остановке.

– Просто сбежишь? – Вика вскинула брови – пражский призрак, из числа тех, что обитают в заброшенных зданиях, в пыльных номерах гранд-отеля «Европа», под лестницами заколоченного вышеградского вокзала или виллы Таубера. Порой Прага выпускает своих призраков порезвиться.

Илья шмыгнул в трамвай. Двери закрылись. Трамвай тронулся. Повиснув на поручнях, Илья смотрел, как за окном уменьшается фигура Вики.

<p>20</p>

Илья убедился, что мама уснула, надел шорты и выскользнул из квартиры. Недавно ему исполнилось четырнадцать лет, и он был отчаянно влюблен. Любовь проворачивала какие-то щекотливые штуки в его солнечном сплетении, вызывала дрожь в коленях и потливость, спирала дыхание, а еще способствовала вдохновению. В кармане Илья лежал конверт, который он, правша, специально подписал левой рукой: «Для Ольги Д.». Друзья засмеяли бы, узнай, что он сочинил стихотворение – неделю корпел над рифмой, два часа вырезал из маминых журналов буквы и слога, склеивая свой шедевр. С виду получилось что-то вроде требования о выкупе, какие показывают в фильмах. Круто получилось, считал Илья.

Оля жила этажом ниже. Всегда там жила, но лишь этим летом Илья рассмотрел ее по-настоящему и вместо Ольки Доски, лопоухой и носатой, узрел самую красивую, самую прекрасную во вселенной девушку: изумруды глаз, жемчуг зубов, кунжут веснушек. Рядом с ней он чувствовал себя то невесомым воздушным шариком, то кем-то несуразным, от собственной тяжести погрузившимся в землю, типа деревянного медведя с детской площадки.

Илья сканировал взглядом дверь Олиной квартиры, мысленно прошивая кожзам и древесину, проникая в святая святых – спальню объекта любви. Он гостил у Оли пару раз, и было несложно смоделировать обстановку: куклы на подоконнике, Гвен Стефани и Эминем на плакатах, кресло леопардовой расцветки, и он бы сидел в этом кресле и наблюдал, как Оля спит. Его лицо было бы взрослым и грустным, он ушел бы под утро, за час до Олиного пробуждения, путник с котомкой, полной невысказанных слов.

Скоро они попрощаются навеки. И разлучит их не соперник: соперника Илья теоретически мог поколотить. Их разлучит мама Ильи. Потому что его мама нашла мужчину, натурального иностранца, и поставила сына перед фактом: осенью Саюновы навсегда переезжают в Прагу. Без бабушки с дедушкой. Без Вадьки с Юркой. Без Оли с ее изумрудами, жемчугом и кунжутом.

Эмиграция была бы соблазнительна, захомутай мама американца. Но чех? По имени Гонза? Повар-кондитер? Волна патриотизма захлестнула Илью, он заранее скучал по Днепру, каштанам, Бессарабскому рынку, он не хотел переезжать в страну, о которой вообще ничего не знал, кроме того, что там производят автомобили «Шкода» и играют в хоккей. Никто из его любимых актеров, музыкантов и писателей не был чехом. Ни Уилл Смит, ни Михаил Горшенев, ни Джон Рональд Руэл Толкин. Существовало ли на свете место скучнее?