Читаем Кровавое копье полностью

Он мог сколько угодно корить себя за сделку, заключенную с Гиммлером, но искренне черпал радости в своей новой жизни до тех пор, пока не понял, что превратился в такого же убийцу, как и все остальные! Это был договор Фауста — он продал душу за то, что ему, как писателю, дали свободу! Но самое смешное: писать-то он больше не мог. Большую часть второй книги он закончил еще до того, как Генрих Гиммлер сделал его рыцарем ордена «Мертвая голова». Остальное у него отняли и переписали так, чтобы всем казалось, что он резко выступает против евреев. Почему он не ушел, когда они изуродовали его работу? Конечно же, он знал ответ. Ему не хотелось уходить. Да и вопроса никакого не было. Его возмущало то, что сотворили с его книгой, но по-прежнему манило великолепие рыцарства, он восхищался руническими буквами «СС», ему льстило то, что настоящие мужчины провожают его взглядом, а красивые женщины готовы исполнить любое его желание… ему нравился весь этот грандиозный спектакль, поставленный в рейхе для устрашения врагов! И до тех пор, пока по его душе не расплескалась кровь двенадцати шахтеров, его все устраивало! Теперь же, видя, что он совершил, он возненавидел рунические буквы «СС» сильнее врат ада. Он испытывал физическое отвращение, когда смотрел на собственную руку и видел перстень с изображением черепа. Этот перстень клятвой на крови связывал его с самим дьяволом.

Он понимал, что расследование вот-вот закончится. Рано или поздно они узнают его самую страшную тайну — то, что помимо язычников и еретиков среди его предков были и евреи. В тысяча девятьсот тридцать пятом году никто не потребовал от него заполнить сертификат о расовой чистоте, несмотря на то что такая политика уже существовала. Никто не спросил о бабках и дедах. И зачем было спрашивать? Не он стремился в СС, его туда пригласили! И конечно, в первое время после того, как он стал членом ордена, никто не решался подойти к нему с формулярами, которые он обязан был заполнить. Через несколько месяцев после вступления в орден он получил анкету, сразу понял, в чем дело, и проигнорировал ее. Никто не сказал ему ни слова, как он и ожидал. Ведь доктор Ран был любимчиком Гиммлера. Его время принадлежало только ему, и он не мог не порадоваться тому, что ему приказывают заполнять какие-то бумажки. Но времена изменились. «Хрустальная ночь» осенью тридцать восьмого года стала объявлением войны евреям в Германии, и особое положение Рана дало трещину. Он больше не мог игнорировать требование, обязывающее сообщить сведения о своих предках. То, что он скрыл, нацисты могли узнать сами. Это всего лишь дело времени.

Странно было осознавать, что он — враг рейха. Просто абсурдно. Он вспоминал шахтеров, убитых по приказу Бахмана. А ведь он и не задумывался о том, почему у них были такие потухшие, мертвые глаза, когда они в тягостном молчании ужинали. Он приписывал это их усталости. Позже он увидел такой же взгляд у узников Бухенвальда — взгляд обреченных. Порой, глядя в зеркало, он видел нечто подобное и в своих глазах. В лагерях никто не выживал. А он каждый день ходил на работу, все еще номинально числясь сотрудником гражданского аппарата ведомства Гиммлера, и гадал, в какой день и час его арестуют и отправят в лагерь!

Временами он смеялся над абсурдностью сложившегося положения. В это невозможно было поверить! Иногда от страха у него внутри все переворачивалось, ему казалось, что за ним вот-вот придут и лучше бы ему покончить с собой. Бюрократические процедуры неизбежно тянулись долго, но действовали нацисты скрупулезно. В какой-то момент они поймут, что приняли в свои ряды еврея! Он видел, как на него посматривают, и догадывался, что слухи о расследовании просочились наружу. Кто-то об этом позаботился. Он замечал, как все умолкают, увидев его. Бахман как-то раз зашел к нему в кабинет и сообщил, что Эльзе нездоровится, поэтому обедать вместе они на этой неделе не будут. Дитер сразу ушел. На следующей неделе простудилась Сара.

Однажды он зашел к ним без приглашения, зная, что Бахман в отъезде. Горничная сказала ему, что фрау Бахман занята и принять его не может. Не угодно ли передать ей записку? Он думал, что Эльза согласится увидеться с ним. Но она отказалась встретиться, и он понял, что положение его безнадежно.

Впрочем, действовать он решил не из-за этого. Идея появилась как бы сама собой, когда однажды он просматривал обычные отчеты, каждый день ложившиеся на его рабочий стол. Это было сообщение о работах в Берхтесгадене. «Орлиное гнездо» — чудесное маленькое поместье в баварском стиле высоко в горах. Работы по обустройству планировали завершить весной, и «Орлиное гнездо» должно было стать подарком фюреру к его пятидесятилетию двадцатого апреля.

Берхтесгаден охранялся отрядами СС.