Мысль о встрече с Родиной не покидала меня на всем пути. Я ехал в прокуренном вагоне, по студенческой цене, на багажнике плацкарта. И так семеро суток. Через Урбах (где не было питьевой воды) на Астрахань – Гудермес – Грозный.

На первом же полустанке, уже в ЧИАССР, как ошалелый, я выскочил из вагона и сходу распластался лицом к земле.

Целую ее…

Плачу…

– Марша йогIийла сан хьомийн Нохчийн Чьо! Ва декъалла дойла вай Аллаhа (с.в.т.)!

– В чем дело? Что с ним?! Почему он так рыдает?! – мои попутчики удивленно спрашивали друг друга.

– Тебе плохо? – склонился надо мной один из встречавших наш поезд.

– Мне хорошо, мне очень хорошо! – ответил я, мысленно простив этих людей. Откуда им, случайным попутчикам и пришлым встречающим, знать, что мы с моей матерью-родиной были насильно разлучены и не виделись долгих 13 лет. Они не слышали и не знают моего языка. Они впервые видят чеченца.

Я встал, когда объявили посадку, и только в вагоне перевел дыхание, а потом рассказал, кто я, что и к чему. Они не готовы были меня понять, да и я не ждал их участия. Мы, чеченцы, и сегодня не ждем ни от кого ни милости, ни сантиментов, ни сочувствия, ни сострадания. Да и вообще нас жалеть не следует! Мы – гордые сыны Кавказа, орлы былинной Отчизны, мы сотни, тысячи раз восстанем, как феникс из пепла. Потому, что знаем главное: все в этой жизни, суетной, грешной и бренной, предопределено – и на все воля Аллаhа (с.в.т.)…

На станции Гудермес чувства нахлынули вдвойне сильнее. Чтобы совладать с ними, я подбежал к водопроводной колонке и что было сил надавил на рычаг. Жадно хватая студеную струю, пытался утолить этим жарким летним днем не жажду, а сладость самой возможности испить ее, обжечь ею свою голову и тело! Что может быть слаще свидания с Родиной? Тем более после столь угнетающе длительной – да не по своей воле – разлуки!. И сейчас, спустя почти пятьдесят лет, не могу без слез, без комка в горле вспоминать, а тем более описать все это…

Грозный – столица Чечни

Наконец, Грозный. Такой родной, долгожданный и такой… чужой. Грязный. Встречей с родным городом я жил во все время разлуки с ним. Но никогда не мог себе и представить, что она будет столь грустной: всюду грязь, мусор, серые, замызганные, заплеванные стены вокзала и… милиционеры на перроне. Да, первыми на Родине меня встретили именно они.

– Кто, откуда, как, куда и зачем? – молоденький лейтенант, закурив папиросу, стал сыпать вопросами, вероятно, предчувствуя «сладкую дичь», добычу, за которой когда-то в дикий период охотились ермоловцы в этих краях.

– А что там не написано? – кивнул я на свои документы, что лежали перед ним.

Все это время я изучал здание милиции. Оно было гораздо грязнее и невзрачнее вокзала. Одно слово – зиддан для возвращенцев из ссылки. Так «заботились» тогда о нас, как нынешние «зачистщики» в Грозном, Москве и далее, везде в России (я о чеченофобии национал-шовинистов, а по сути нацистов). И снаружи и изнутри – даже хуже, чем в Урбахе, не говоря уж об Аягузе. Но, к моему удивлению, такими же оказались и все другие дома, серые, раскуроченные, мрачные, как и сами городские улицы, как и сам город. Десять лет как война закончилась, думал я, а тут, как будто Мамай только что прошелся.

Часа через полтора я кое-как выбрался из этого «Дна» и через ямы, рытвины, лужи и грязь побрел к своему дому, не зная, что даже там, в стенах, где родился и вырос, никто меня не ждет. Как изгоя, вечного скитальца, которого везде – и в ссылке, и по возвращении оттуда – ждут только штыки, картечь и оскорбления.

Наш дом, как и весь квартал улицы Безымянная (ныне им. Саида Бадуева), представлял серое, жалкое, сиротливое зрелище. Обветшал, накренился, как полуподвал: потрескавшиеся стены, разбитая крыша. Было видно, что все 13 с лишним лет «варяги», которые жили в нем, и не думали обустраиваться тут по-человечески. Знали, вероятно, что мы, хозяева дома, вернемся все равно.

– Что надо!? – вышла навстречу мне женщина. Это была Надежда Шифман. Она жила в нем еще с тех пор, как отец купил этот небольшой дом в 1938 году. Бывшие хозяева владения, чеченцы, попросили нас оставить одинокую женщину квартировать. И вот теперь наша квартирантка гонит меня на правах хозяйки.

– Я тут жил, – только и нашелся я ответить.

– Ишь ты, жил он тут! – она как будто не понимала, кто перед ней. – Проваливай, пока милицию не вызвала.

– Хоть посмотреть можно?

– Нельзя…

Я перешел на другую сторону улицы. Сел на камень. И стал ждать, когда женщина скроется из виду, чтобы наглядеться вдоволь на «хижину дяди Тома», как мы с сестрами называли отчий дом.

Ждать мне пришлось долго. Без малого – сорок пять лет! Только в конце восьмидесятых выкупил у «родственника» той «квартирантки» обитель, которую построил для меня мой отец. Выложил неплохие по тем временам деньги. Выстроил новый дом – небольшой, но терпимый для жилья. Но не прожил здесь и пяти лет – явились новые сатанисты, подобные, если не хуже, ермоловцам и сталинистам. Опять разграбили, разрушили. И я – снова изгой. Но уже не один, а с семьей. И в столице России.