Читаем Красный Ярда полностью

— Трость ваша?

— Моя. Но я ею никого не ударял. Во время мирного шествия какой-то молодой человек выхватил у меня трость, ударил по голове ближайшего полицейского, вернул мне трость и, вежливо поблагодарив, скрылся. Удивительно воспитанный молодой человек! Когда он взял мою трость, я подумал, что больше ее не увижу!

— А палец Шнидерля вывихнул тоже неизвестный молодой человек?

— Бог шельму метит. Ваш Шнидерль в участке хотел ударить меня по лицу, но я вовремя уклонился, и он угодил рукой по стене.

— Скажите, пан репортер, почему вы на улице кричали: «П о д д а й т е  и м»?

— Я кричал женщине, которая толкала коляску с инвалидом: «Н а б л ю д а й т е  з а  н и м!» Вслед за моим предостережением конный полицейский опрокинул эту коляску на мостовую. Спросите свидетелей — они все видели.

В пользу Гашека дали показания знакомые анархисты и жена портного пани Мария Мюллерова — все они были рады хоть чем-нибудь насолить «хохлатым». «Хохлатые» не сдались: они выставили против этих свидетелей своих людей и одержали победу.

Дело Гашека передали в суд. Судьи признали писателя виновным в нападении на представителей власти и вынесли решение: подвергнуть Ярослава Гашека тюремному заключению с легким режимом сроком на один месяц.

В глазах Ярмилы, патриотически настроенной барышни, Ярда стал героем. Еще бы! Он боролся с полицией, попал в тюрьму! Ярма писала узнику и получала от него изумительные письма, нередко в стихах. Подругам Ярмилы Ярда писал, что к нему применяют средневековые пытки, и умолял их не рассказывать об этом Ярмиле. На самом деле он вначале клеил кульки, а потом был «использован по специальности» — как тюремный писарь, мундант. Гашек с удовольствием копался в тюремных документах, обогащая свои знания и стиль. Он рассказал Ярме о тюремном житье-бытье, о загадочной тюремной баланде из гороха и круп, которая почему-то называлась «философией жизни», как учение модного философа Анри Бергсона, о банном дне и дне набивания соломенных тюфяков.

Тюремные надзиратели относились к мунданту Гашеку с некоторым почтением, хвалили его за усердие. Писатель тоже сочувственно относился к надзирателям — эти невежественные и забитые люди не по собственной воле, а от нужды несли здесь нелегкую и презираемую службу. Один из надзирателей старался помочь Гашеку чем только мог и всячески расхваливал его перед начальством.

Однажды тюрьму инспектировало какое-то важное лицо, и этот надзиратель, введя высокопоставленного гостя в мундантскую, торжественно сказал:

— А здесь у нас одни порядочные люди!

После этого заявления Гашек советовал своим четырем товарищам почаще изображать аллегорическую группу: «Порядочность за решеткой». Иногда мунданты подшучивали над своим надзирателем, говоря ему, что порядочность сидит за решеткой, а непорядочность гуляет на свободе. Крамольность этой мысли не смущала надзирателя. Он вздыхал и говорил философски:

— Так уж повелось!

Накануне выхода Ярослава из тюрьмы Ярмила получила его гонорары, прислала ему вещи, которые он просил — башмаки и галстук, — а на следующее утро уже ждала его, сидя на скамейке на Карловой площади. Он подошел к ней, напевая тюремную песенку:

Ярмиле было не до песен. Дома она сражалась, отстаивая право на встречи с возлюбленным, но родители и слышать не хотели о таком женихе. Чтобы добиться руки Ярмилы, Гашек должен был выполнить несколько условий, и он взялся за это дело.

Майеры внушали дочери, что человек, не имеющий постоянной службы, не может обеспечить семью, тем более — анархист. Гашек начал с того, что снял с себя обязанности редактора анархистского журнала, вышел из этой партии и стал искать постоянную службу. Сейчас никто не может решить, как Гашек сделался редактором журнала «Мир животных». Ладислав Гайек, работа которого в этом издании окончилась женитьбой на дочери его владельца, пана Фукса, якобы нуждался в человеке, который мог бы заменить его на посту редактора или, может быть, сжалился над другом, лихорадочно искавшим службу. Сам Гашек говорил об этом каждый раз по-новому. До сих пор остается тайной, как мог пан Фукс взять человека, который не имел ни биологического образования, ни опыта натуралиста. При вступлении в должность Гашек наговорил ему бог весть чего о реформе журнала — пану Фуксу понравились нововведения. Знал бы он, во что они выльются!

Получив квартиру в редакционном особняке над Кламовкой, шестьдесят крон жалованья в месяц, хозяйские харчи и два литра пива в день, как депутат рейхсрата, Гашек решил выполнить еще один долг перед Ярмилой — вернуться в лоно католической церкви.

В костеле св. Людмилы ему не повезло. Несговорчивый патер, вместо того чтобы продать раскаявшемуся атеисту фиктивное свидетельство о прохождении исповеди, разразился целой проповедью. Гашек терпеливо выслушал его, потом посоветовал: