Читаем Красношейка полностью

Когда Мейрик сказал, что по требованию мужа Ракели возбудили дело, Браннхёуг вспомнил, что у него в ящике стола лежала какая-то повестка в российский суд. Но тогда Ракель была всего лишь переводчиком, и Браннхёуг передал это дело дальше по инстанции, не обратив внимания на ее имя. Как только Мейрик сказал, что переписка о родительских правах между российскими и норвежскими структурами все еще продолжается, Браннхёуг быстро свернул разговор и набрал номер юридического отдела.

Позвонив Ракели в следующий раз, Браннхёуг пригласил ее на ужин, теперь уже безо всякого предлога. Получив вежливый, но твердый отказ и на этот раз, Браннхёуг зачитал адресованное ей письмо, подписанное главой юридического отдела. В письме говорилось, что Министерство иностранных дел спустя столь долгое время, «принимая во внимание человеческие чувства русских родственников Олега», решило дать ход делу о родительских правах. Это означало, что Ракели и Олегу надо явиться в российский суд, где будет вынесено окончательное решение.

Спустя четыре дня Ракель позвонила Браннхёугу и попросила его встретиться с ней по личному делу. Тот ответил, что в ближайшие дни очень занят, и спросил, не может ли Ракель пару недель подождать. Но она своим вежливым профессиональным тоном, за которым едва угадывалось волнение, настояла на том, что им нужно встретиться так скоро, как только возможно, и Браннхёуг после некоторого раздумья сказал, что единственно возможный вариант – бар в отеле «Континенталь» в пятницу в шесть вечера. Там Браннхёуг заказал им обоим джин с тоником, а Ракель тем временем излагала ему свою проблему, при этом в ее манере сквозило, как показалось Браннхёугу, настоящее, почти звериное материнское отчаяние. Он важно кивал, изо всех сил пытался изобразить глазами сострадание и, улучив момент, по-отечески взял ее руку в свою. Ракель вздрогнула, но он как бы не заметил, и сказал ей, что, к сожалению, не может менять решения начальников отделов, но, разумеется, сделает все от него зависящее, чтобы предотвратить рассмотрение ее дела в российском суде. И подчеркнул, что, принимая во внимание политический вес родственников ее бывшего супруга, полностью разделяет ее опасения, что решение суда может быть вынесено не в ее пользу. Браннхёуг как завороженный смотрел в ее карие, влажные от слез глаза и вдруг подумал, что в жизни не видел ничего красивее. Но, когда он предложил продолжить вечер ужином в ресторане, Ракель отказалась. Остаток вечера, скучный и нудный, Браннхёуг провел в гостиничном номере за стаканом виски и кабельным телевидением.

На следующее утро Браннхёуг позвонил российскому послу и сказал, что в МИДе по поводу дела о родительских правах на Олега Фёуке-Гусева появились внутренние разногласия, и попросил его изложить в письме, какого решения по данному делу требует русская сторона. Посол в первый раз слышал об этом разбирательстве, но, разумеется, пообещал выполнить просьбу главного советника, в том числе прислать соответствующий запрос. Через неделю пришло письмо, в котором российская сторона заявляла, что Ракель и Олег должны явиться в российский суд. Браннхёуг тут же отправил одну копию начальнику юридического отдела, а другую – Ракели Фёуке. На этот раз она позвонила на следующий же день. Выслушав ее, Браннхёуг ответил, что всякое его вмешательство в это дело будет идти вразрез с его дипломатической работой и что говорить об этом по телефону – неблагоразумно и неосмотрительно.

– Вы знаете, у меня у самого детей нет, – сказал он. – Но судя по тому, как вы описываете Олега, это славный мальчуган.

– Если бы вы его увидели, вы бы… – начала Ракель.

– В этом нет ничего невозможного. Я случайно увидел ваш адрес на конверте и узнал, что вы живете на Холменколлвейен, а оттуда рукой подать до Нурберга.

На том конце медлили с ответом, но Браннхёуг чувствовал, что преимущество теперь у него:

– Скажем, завтра вечером, часов в девять?

После долгой паузы Ракель ответила:

– В девять часов вечера шестилетнему ребенку полагается спать.

Вместо этого они договорились встретиться в шесть. Олег оказался прекрасно воспитанным мальчиком, кареглазым, как мать. Но та, к досаде Браннхёуга, не хотела ни отклоняться от разговора о повестке, ни отправлять Олега в кровать. Видимо, сын посажен на диван для подстраховки. И еще Браннхёугу не понравилось, как мальчик на него смотрел. Под конец Браннхёуг решил, что осада – дело долгое, и, уже стоя в дверях, предпринял еще одну попытку. Он заглянул в ее глубокие глаза и сказал:

– Ракель, ты не просто красивая женщина. Ты очень храбрый человек Я просто хочу, чтобы ты знала, как высоко я тебя ценю.

Браннхёуг не знал, как истолковать ее взгляд, но воспользовался мгновением, чтобы склониться к ней и поцеловать ее в щеку. Реакция была двусмысленной. Губы улыбались, Ракель поблагодарила за комплимент, но глаза были холодными.

– Извините, что задержала вас так надолго, Браннхёуг, – добавила она. – Вас, наверное, ждет жена.