Читаем Красношейка полностью

В гостиной они сели за стол, друг напротив друга. Харри понял, что кофе ему не предложат. Эдвард сидел на диване, скрестив руки на груди, будто желая сказать: «Ничего, переживем».

– Где вы были в ночь на двадцать второе декабря?

Еще по пути сюда Харри решил начать разговор этим вопросом. Разыграть единственный козырь прежде, чем Мускен прозондирует почву и поймет, что других у Харри нет. По крайней мере, посмотреть на его реакцию – может, она что-нибудь и подскажет. Например, есть ли у Мускена что скрывать.

– Меня в чем-то подозревают? – спросил Мускен. На его лице не проявилось ничего, кроме легкого удивления.

– Было бы лучше, если бы вы просто отвечали на вопросы, Мускен.

– Как вам угодно. Я был здесь.

– Как быстро.

– Что вы имеете в виду?

– Вы ответили, даже не задумываясь.

Мускен растянул губы в улыбке, а глаза остались печальными.

– Когда вам стукнет столько, сколько мне, вы будете прекрасно помнить те вечера, в которые вы не сидели дома в одиночестве.

– Синдре Фёуке дал мне список норвежцев, которые проходили с ним обучение в лагере в Зеннхайме. Гюдбранн Юхансен, Халлгрим Дале, вы и сам Фёуке.

– Вы забыли Даниеля Гюдесона.

– Да? А разве он не умер еще до конца войны?

– Умер.

– Так зачем же вы его назвали?

– Потому что он был с нами в Зеннхайме.

– Как я понял со слов Фёуке, в Зеннхайме было больше норвежцев, но только вы четверо пережили войну.

– Верно.

– А почему тогда вы вспомнили именно Гюдесона?

Эдвард Мускен пристально посмотрел на Харри. Потом в потолок.

– Потому что мы были вместе очень долго. Мы думали, он выживет. Да, мы почти верили, что Даниель Гюдесон бессмертен. Он не был обычным человеком.

– Вы слышали, что Халлгрим Дале умер?

Мускен покачал головой.

– Кажется, вас это не слишком удивило?

– Почему это должно было меня удивить? Меня бы сейчас больше удивило, если бы я услышал, что кто-то еще жив.

– А если я скажу вам, что его убили?

– Тогда да, это меняет дело. Зачем вы мне это рассказываете?

– Что вы знаете о Халлгриме Дале?

– Ничего. В последний раз я видел его под Ленинградом. Он получил контузию.

– Вы ехали домой не вместе?

– Я не знаю, как Дале и все остальные добирались назад. Самого меня ранило зимой сорок четвертого, когда в окоп попала граната с русского истребителя.

– С истребителя? Самолета?

Мускен криво улыбнулся и кивнул.

– Когда я очнулся в лазарете, мы уже полным ходом отступали. В конце лета сорок четвертого я оказался в лазарете «Синсен» в Осло. Потом я узнал о капитуляции.

– Значит, после ранения вы не видели остальных?

– Только Синдре. Через три года после войны.

– Когда вы вышли на свободу?

– Да. Мы случайно встретились в ресторане.

– Как вы относитесь к тому, что он тогда дезертировал?

Мускен пожал плечами:

– Ну, у него были свои причины. Во всяком случае, он перешел на ту сторону, когда исход всей заварушки еще не был ясен. Не то что большинство норвежцев.

– Что вы имеете в виду?

– В войну у нас ходила пословица: «Кто выбирает не спеша, выбирает правильно». Конечно, в начале сорок третьего на нашем участке фронта приходилось отступать, но мы не знали, насколько плохо общее положение. Поэтому никто не вправе называть Синдре «флюгером». Не то что других – те всю войну свою задницу берегли по тылам, а как войне конец, так позаписывались в Сопротивление. Мы называли их, как мормонов, – «святые последних дней». Некоторые из них сегодня с удовольствием разглагольствуют о героическом вкладе норвежцев в правое дело.

– Вы имеете в виду кого-то конкретного?

– Всегда придет в голову кто-нибудь, кто раззолотил себе ореол героя задним числом. Но это не так важно.

– А Гюдбранн Юхансен, вы его помните?

– Разумеется. В конце концов, он спас мне жизнь. Он…

Мускен прикусил губу. Как будто сболтнул лишнего, подумал Харри.

– Что же с ним случилось?

– С Гюдбранном? Насколько я помню… Та граната… в окопе были Гюдбранн, Халлгрим Дале и я, когда она покатилась по льду и отскочила от шлема Дале. Помню только, что Гюдбранн был к ней ближе всего, когда она взорвалась. А когда я вышел из комы, никто ничего не мог мне рассказать ни о Гюдбранне, ни о Дале.

– Что вы хотите сказать? Что они исчезли?

Мускен посмотрел в окно.

– Это произошло в тот же день, когда русские начали полномасштабное наступление, – начался, мягко говоря, хаос. Когда я очнулся, тот окоп, в котором мы были, уже давно был в руках русских, а наш полк отступил. Если Гюдбранн выжил, он бы, наверное, оказался в лазарете полка «Нурланн» на участке «Север». То же самое с Дале, если его ранило. Думаю, меня тоже должны были перевести туда, но я оказался в другом месте.

– Гюдбранн Юхансен не значится в национальном идентификационном регистре.

Мускен пожал плечами:

– Значит, его убило той гранатой. Так я и думал.

– И вы никогда не пытались найти его?

Мускен покачал головой.

Харри искал глазами хоть какой-нибудь косвенный признак того, что у Мускена дома водился кофе: кофейник, кофейная чашка. На камине в золотой рамке он увидел фотографию женщины.

– Вы сожалеете о том, что произошло с вами и другими квислинговцами после войны?