Читаем Красное и серое полностью

— Госпожа Ида, вы уверены в своем выборе? У вас нет никаких причин уезжать. Вы прекрасно устроены в столичной лечебнице, перед вами открыты все двери. На Фасбендских островах, конечно, тоже нужны лекари, но возможности совсем другие. Кроме того, выбор супруга у вас будет сильно затруднен, все же до недавнего времени туда ссылали исключительно преступников, да и сейчас приезжают вовсе не самые успешные и образованные люди.

— Господин Троньи, — вздохнула я, — благодарю за заботу. Я принимала решение, учитывая все обстоятельства, включая невозможность спокойной жизни, если вас повесят. Я уверена, что у меня будет широкое поле деятельности в колониях, а что касается замужества… это не представляется мне столь важным.

Я слегка покривила душой, но стоять в храме зная, что мое семейное счастье оплачено жизнью одного рыжего оборотня, я бы все равно не смогла.

Глядя на меня и намекающе улыбаясь, один благородный нахал произнес:

— Кто знает, что будет дальше с каждым из нас. Может быть, все окажется не так печально. Возьмите меня, к примеру. Еще вчера я не знал, как избавиться от положения наследника и связанных к ним обязательств, а сегодня получил прекрасный шанс.

Шанс! Нечисть побери этого… этого… ох… Кажется, я покраснела. Я же обещала дать ему шанс, если… О-ох.

Судя по умильным улыбкам остальной компании, они о чем-то догадались, нечисть бы их подрала.

— Господин Бартоломью, — довольно заговорил мэтр, — вы свободны. Надеюсь, вы найдете себе достойное место в королевстве.

— В королевстве? За кого вы меня принимаете, мэтр? Мне посчитать это оскорблением? Вы думаете, я спокойно останусь здесь, когда вас всех отправят в колонии? Разумеется, я еду с вами. Но мне кажется, мы забыли спросить мнение еще одной госпожи. Лавиния…

— Мью! Я уже все сказала!

— Тебе будет непросто в дальней колонии. Там совсем другие силы, первое время тебе придется договариваться с природой заново.

— Мью, ты несносен!

— Тогда разорви привязку. В противном случае, если я не иду на эшафот, мне придется остаться с тобой рядом.

— Останешься, еще как останешься, я и не подумаю разорвать, — мстительно проговорила ведьмочка. — И не мечтай, что так легко избавишься от расплаты. Учти, если ты сделаешь хоть шаг в сторону полиции, я дерну за связь так, что мало не покажется. Чтоб к приходу констеблей обернулся! Будешь ходить с хвостом, пока не сядем на судно!

Пыл, с которым Лавиния выговаривала фамильяру, подсказал мне, что расплачиваться Мью будет всю жизнь, и вовсе не в виде кота. То, как Бартоломью смотрел на Лавинию, очевидно указывало, что он отнюдь не против.

Мы вернули папки в кабинет, Максвелл и маг навесили печати обратно, и все разошлись собирать вещи. Я постаралась улизнуть в свою комнату не сталкиваясь с Максвеллом. Но боюсь, это всего-лишь отсрочка. Нечисть, почему я не могу спокойно говорить с мужчиной, который мне нравится? Неужели я так боюсь повторения прошлых историй?

* * *

Гудрун кричал и брызгал слюной, требуя от убийцы немедленно назвать себя. Мы были готовы к такому проявлению чувств, поэтому ничуть не впечатлились. Мэтр Джилен перекатывал по пальцам маленький огненный шарик. Максвелл изображал скучающего аристократа, с надменным и презрительным лицом глядя на беснующегося дознавателя. Он даже не стал садиться, чтоб иметь возможность смотреть на Гудруна сверху вниз. Мафин уткнулся в книгу. Лавиния играла с Мью бантиком. Тот прыгал, падал на бок и хватал игрушку лапами так, что ни у кого бы не закралось сомнений в природе кота. Когда Гудрун шел по дорожке к дому, ведьмочка объяснила Бартоломью в хвостатом облике еще раз его роль, а чем она грозила за ослушание, я не расслышала, но шипела она очень грозно, Мью даже уши прижал.

Единственный, кто показывал, что слушает дознавателя внимательно, и даже как-то реагировал, был законник. Господин Гриз черкал в блокноте, монотонно бормоча: "Нарушение уложения об обращении с подозреваемыми, глава десять, пункт четвертый. И шестой. И двенадцатый… То же уложение, глава одиннадцать, пункт шесть. Нарушение наказа о ведении следственных мероприятий…" — чем взбесил Гудруна еще больше.

Когда Гудрун охрип, живописуя нам страсти в удаленных колониях и обещая продержать нас в самой неприятной тюрьме для пересыльных, законник заговорил громче: