Не имея ничего общего с вопросом классового происхождения, этот процесс принимал несколько различные черты в зависимости от характера поколений. Можно найти характерные особенности в поколениях молодежи, вступивших в период формирования в двадцатых, тридцатых, в послевоенных годах, но это другая тема. Нам важно лишь заметить, что чем дальше отстояло молодое поколение от времен старого режима и революции, тем сильнее, тем более страстно стремилось оно к познанию и восприятию российской культуры. Исторически уже можно оценить поколение, вступившее в активную жизнь в тридцатых годах. Оно достаточно раскрыло себя в последней войне. Именно к нему, в первую очередь, были обращены призывы партии и Сталина о спасении России в 1941–1945 гг. «Пролетарский интернационализм» оказался чуждым этому поколению.

Бухарин, как марксист, не разглядел процесса отталкивания молодежи от марксизма и, оставаясь в сфере марксистских схем и классификаций, подошел к нему с другой стороны и увидел вторую опасность, — опасность перерождения партии. Об этой опасности, как о «еще быть может более существенной, — говорил Бухарин, — я считаю долгом точно так же сказать открыто, не замазывая никаким клейстером …: даже пролетарское происхождение и самые что ни есть мозолистые руки и прочие замечательные атрибуты пролетарского достоинства не есть гарантия против превращения в новый класс, потому что если мы представим такое положение вещей, что происходит отрыв от рабочей массы определенной части выходцев рабочего класса, которая захватывает монопольное положение в качестве этих выходцев (читай, которые делаются представителями диктатуры партии. — Н.Р.), они тоже могут превратиться в особую касту, которая … может превратиться в особый класс».

Далее Бухарин развертывает перспективу формирования господствующего слоя партийной диктатуры даже при условии, если этот господствующий слой широко пополняется рабочей молодежью:

«Первоначальные батальоны, которые рабочий класс бросил в высшие школы, замкнутся на этом, и потом через высшую школу будут проходить их сыновья, внуки, правнуки и праправнуки — тогда получится замкнутая каста, хотя и вышедшая из недр рабочего класса, но господствующая в качестве монополистов образования. Тогда есть величайшая опасность, что она превратится в выродившийся класс»[338].

В 1923 году Н. Бухарин еще верил, что «отклонить эту более глубокую опасность» можно, если «обеспечен постоянный прилив из рабочих масс, постоянный поток в возрастающей степени … к этой новой рабочей интеллигенции добавочных слоев из рабочего класса»[339].

Однако, рассчитывавший на спасение путем механического увеличения интеллигенции за счет рабочих, Бухарин забыл о неизбежном процессе противопоставления науки и доктрины, на которую наталкивается молодая интеллигенция из каких бы слоев она ни происходила.

Таким образом, утверждение, сначала для партии, а потом и для всего народа, «идеологического единства», не формально, а по существу, наталкивается на вопрос о творчестве и, следовательно, на проблему культуры.

Развитие культуры в коммунистическом государстве, если не считать ею «мытье рук три раза в день», не пошло согласно доктрине по пути «пролетарской культуры» и этот факт должен был признать Бухарин. «Идеологическое единство» неизбежно становилось при таком развитии мифом, который можно было поддерживать лишь путем внушения страха, лишь путем насилия.

Глава 24

Борьба двух аппаратов

31 мая 1924 года закончился XIII съезд, но не прошло и трех недель, как прозвучали первые выстрелы новой внутрипартийной борьбы. На этот раз ее начал Сталин, впервые открыто выступивший против своих коллег по коллективному руководству.

17 июня он, делая доклад об итогах XIII съезда на курсах секретарей укомов (райкомов) при ЦК, в еще осторожной, но для каждого партийца совершенно ясной форме, обвинил в «теоретической беззаботности» и в антиленинском подходе к важнейшим политическим вопросам своих союзников по борьбе с Троцким — Каменева и Зиновьева.