Читаем Костяные часы полностью

– Кэт привозила его ко мне, когда ему было лет пять. Хорошенький мальчонка, но не из тех, что запоминаются. А спустя полтора года мы снова увиделись. Уже после того, как он переболел менингитом. – Она отпивает глоток «Драмбуи», поджимает губы. – В былые времена его объявили бы подменышем, но современная психиатрия не пользуется подобной терминологией. К шести годам Джеко стал… не таким, как все.

– В каком смысле «не таким»?

– Он очень многое понимал – о нашем мире, о людях, обо всем… Много такого, чего дети просто не знают… не могут… не должны знать. Нет, он этим не хвастался. Как раз наоборот. Джеко скрывал свой ум, но… – Эйлиш отводит глаза. – Тем, кому он доверял, иногда доводилось увидеть его настоящего. Я тогда работала библиотекарем в Бантри и перед приездом Джеко взяла для него книжку Энид Блайтон, «Далекое волшебное дерево», потому что Кэт говорила, что он читает чуть ли не больше, чем Шерон. Книгу Джеко прочел за один присест, но не сказал, понравилось ему или нет. Так что мне пришлось самой у него спросить. «Тетя, тебе честно сказать?» – поинтересовался он. Я ответила, что, мол, его нечестное мнение мне ни к чему. А он и заявляет: «Видишь ли, по-моему, эта книга чересчур инфантильна». Шесть лет от роду, а употребляет такие слова, как «инфантильный»! На следующий день я взяла Джеко с собой на работу, и он – ей-богу, не вру! – снял с полки «В ожидании Годо» Беккета! Поначалу я думала, что Джеко просто жаждет внимания, хочет удивить взрослых. Но во время обеденного перерыва, когда мы с ним устроились на берегу, у лодок, и приступили к сэндвичам, я спросила, понравился ли ему Сэмюэл Беккет… – Эйлиш делает глоток «Драмбуи», – и внезапно к нашему пикнику присоединились Спиноза и Кант! Я попыталась его прищучить и прямо спросила: «Джеко, откуда ты все это знаешь?», а он ответил: «Наверное, в автобусе услышал, тетя. Мне ведь всего шесть лет». – Эйлиш легонько покачивает рюмку с ликером. – Кэт и Дейв водили его к врачам, но поскольку никакой болезни у Джеко не обнаружили, то и волноваться было не из-за чего.

– Холли всегда говорила, что менингит как-то странно подействовал на его мозг. У Джеко ума словно бы прибавилось.

– Да, ведь не зря же говорят, что неврология – это последний рубеж.

– Значит, сами вы не разделяете эту теорию?

Эйлиш с заминкой произносит:

– После болезни изменился не мозг Джеко. Изменилась его душа.

Я серьезно гляжу на нее:

– Но если его душа стала другой, то был ли он по-прежнему…

– Нет. Он уже не был Джеко. Во всяком случае, он был не тем Джеко, который приезжал ко мне пятилетним. В шесть лет Джеко стал… кем-то другим.

По лицам восьмидесятилетних стариков трудно что-нибудь понять: их кожу покрывают морщины, а глаза становятся птичьими, так что выражения не разберешь. Оркестр, уступая уговорам многочисленной родни из Корка, начинает играть «The Irish Rover»[68].

– И об этом вы предпочитаете не распространяться?

– Да, конечно. Слышать такое больно и обидно, да и звучит оно безумно. Я говорила об этом лишь с одним человеком – с самим Джеко. Через несколько дней после истории с Беккетом налетел шторм, и когда на следующее утро мы с Джеко собирали водоросли на берегу залива рядом с моим садом, я без обиняков спросила: «Джеко, ты кто?» А он ответил: «Я гость, прибывший с добрыми намерениями, Эйлиш». Вот так-то. У меня не хватило смелости выяснять, где же тогда Джеко, только он будто подслушал мои мысли и сказал, что Джеко не мог остаться, но все воспоминания Джеко – в целости и сохранности. Это был самый странный разговор в моей жизни, хоть у меня их было немало.

Я разминаю затекшую ногу.

– А что вы делали потом?

Эйлиш морщит лицо, словно плечами пожимает:

– Да ничего. Удобрили водорослями морковку в огороде. Вроде как договорились между собой. Кэт, Шерон и Холли на следующий день уехали. И только когда я услышала, что он исчез… – Она исподлобья смотрит на меня. – Понимаешь, мне всегда хотелось узнать, не связан ли тот путь, которым он нас покинул, с тем, которым он сюда явился…

Громко хлопает пробка, вылетая из горлышка бутылки, и за столом звучат радостные восклицания.

– Я польщен, Эйлиш, что вы это мне рассказываете. Но я не пойму зачем?

– Так было велено.

– Кем… велено?

– Сценарием.

– Каким сценарием?

– У меня есть некий дар, Эд. – У Эйлиш глаза крапчатые, цвета зеленого дятла. – Он есть и у Холли. Ну, ты знаешь, о чем я.

Шум голосов в зале мерно вздымается и затихает, будто волны шелестят по гальке.

– Подозреваю, вы говорите о голосах, которые Холли слышала в детстве, и ее умении… в общем, то, что некоторые назвали бы «предвидением».

– Да, это по-всякому называют.

– Но этому существуют и медицинские объяснения, Эйлиш.

– Конечно существуют, если им верить. А по-ирландски мы называем эту способность cluas faoi rún – «тайный слух».

У двоюродной бабушки Эйлиш браслет из тигрового глаза. Она его теребит и пристально смотрит на меня.

– Эйлиш, понимаете… я очень уважаю Холли, и… да, у нее чрезвычайно развита интуиция… иной раз просто оторопь берет. Нет, я не собираюсь высмеивать традиции, однако…